Призрак, отразившийся в зеркале, перед которым я "рисовала" глаза, напугал меня до чёртиков. И вовсе не неожиданностью появления. (Второпях я оставила дверь душевой нараспашку и, хотя надеялась, что никто не припрётся в наш блок в такой ответственный момент, слишком хорошо знала общежитские реалии, чтобы всерьёз в это верить). Нет, моя душа нырнула в пятки по более весомой причине: физиономия, которую я узрела в зазеркалье, явно выскочила то ли из мира кошмарных снов, то ли из ужастика. Бледная до неправдоподобия, глаза – с чайные блюдца, губы трясутся, причёска из серии "взрыв на макаронной фабрике"… Рука моя дёрнулась, и левый глаз приобрел диковинные иномирские очертания.
– Чёрт!!!
– Извини, – дрожащим голосом сказало привидение. – У вас было открыто.
Тут я узнала в кошмарном явлении Ирку Кудрявцеву. И это открытие подействовало на меня едва ли не сильнее, чем несостоявшийся мистический опыт.
Замкнутая и целеустремлённая Кудрявцева в студенческом братстве считалась потерянным человеком. Она не ходила в походы, не отрывалась на дискотеках и спортивных площадках, не резалась в преф, не участвовала в попойках. Даже в общаге не жила, хоть и не москвичка. То ли из природного усердия, то ли из страха вылететь из универа, но первые три года несчастная не поднимала головы от учебников. Потом немного расслабилась и перешла было на более здоровый образ жизни, но тут с ней приключилась беда: кто-то из наших затащил её на пати, куда забрёл Жора Панков – с гитарой. И девушка пропала.
Внешность у Жорика самая заурядная, что называется, второй раз не взглянешь. Круглолицый крепыш невнятной масти – то ли тёмный блондин, то ли светлый шатен. Мощью интеллекта и остроумием парень тоже не блистает. При всём при том ни одна девица в нашей группе не избежала помешательства, выражаемого известной формулой "жить без него не могу". Стоит Жорику расчехлить гитару и пройтись перебором по струнам, всё окрестное женское население впадает в транс сродни тому, что снизошёл когда-то на детишек вольного города Хаммельна. Потом в игру вступает проникновенный баритон, который вдруг прорезается у Жорки, когда он начинает петь. И всё – девицы падают к его ногам, как переспелые груши. По счастью, этот морок обычно длится недолго – от двух-трёх недель до пары месяцев.
Кудрявцева и тут отклонилась от нормы: её помешательство тянулось уже больше полугода и лишь недавно начало отступать. Сначала оно было вполне счастливым (если не считать того, что девчонка-отличница едва не завалила зимнюю сессию): в Жорке вспыхнуло ответное чувство. Роман века искрил фейерверком и буйствовал до весны, потом между влюблёнными что-то пробежало, и на Ирку стало больно смотреть. Но она оказалась девушкой с характером. Другая на её месте забилась бы в нору и предалась бы безудержному страданию, а Ирка, стиснув зубы, ходила на занятия и вытягивала свои "хвосты". К маю отчаяние в её шальных глазах уступило место угрюмому спокойствию, и мы перевели дух. Дело явно шло к выздоровлению. Но, похоже, с выводами мы поторопились. Даже в первые дни после разрыва – на пике своих страданий, – Ирка выглядела более вменяемой, чем теперь.
Я мысленно помахала ручкой весёлой тусовке, которую собиралась осчастливить своим присутствием, бросила карандаш на полочку и повернулась к "привидению".
– Пошли в комнату. У меня припрятана бутылка бренди.
Судя по взгляду, Ирка вряд ли поняла хоть слово, но послушно двинулась за мной, взяла вложенный в руку стакан и даже его опустошила – вылив чуть не половину на себя. Я усадила бедняжку на кровать, выждала минуты три, наблюдая за затухающими колебаниями её губ, потом скомандовала:
– Рассказывай.
Ей потребовалось ещё несколько минут, чтобы собраться с мыслями и вытолкнуть из себя первые слова, но в конце концов она справилась.
– У нас… в доме, где я живу… умерла девочка. Снежана, семнадцать лет. Отравилась. Покончила с собой, как мы думали… А сегодня были поминки – девять дней. И… и там кое-что произошло… В общем, получается, что она не подходила к этому цветку… То есть её убили, понимаешь? Сделать это могли два человека: я и хозяйка. Но я точно знаю, что после её ухода с цветком всё было в порядке. Получается, что это я, да? – Ирка подняла на меня полные ужаса глаза, и губы её снова задрожали.
Речь её напоминала горячечный бред, но какие-то проблески смысла в нём определённо мелькали. Только как до этого смысла добраться? Смекнув, что связного рассказа от Ирки в таком состоянии не добьёшься, я решила зайти издалека.
– А где ты живёшь? У родственников? Или снимаешь комнату?
– Снимаю комнату. То есть не совсем комнату… Это что-то вроде частного пансионата для студентов. Даже название специальное есть, только я его забыла. Платишь за комнату, уборку, кормёжку… С понедельника по субботу – завтраки и ужины, в воскресенье ещё и обед. Удобно, намного уютнее, чем в общежитии, и не так уж дорого по московским меркам… Родители мне на учёбу копили, а я на бюджет поступила, вот они и предложили…
Уловка сработала. Заговорив об обыденном и понятном, Ирка на глазах эволюционировала в человека разумного. Мне оставалось только придерживаться избранной тактики.
– Я и не слышала, что у нас такой сервис появился.
– У нас это экзотика, да. Хозяин – он закончил институт стран Азии и Африки – в молодости ездил в Японию и жил там в таком вот заведении для студентов-иностранцев. Ему понравилось, вот он и собезьянничал. Благо, условия позволяют. У них хоромы – две соседние квартиры в "сталинке". С перепланировкой, конечно, пришлось повозиться, но получилось здорово. Апартаменты "люкс" – огромная студия, большая ванная, кухонька, отдельный вход. И "кампус" – четыре спальни, столовая, просторная кухня и аж два санузла.
– А хозяин где обретается?
– Хозяева. Супружеская пара. Там же и живут, в "кампусе". Оставили за собой одну из комнат.
Аккуратно задавая вопрос за вопросом, я выяснила следующее.
Комнаты в доморощенном пансионате снимали трое студентов. Фаршад – богатый араб, сын какого-то нефтяного князька и аспирант Керосинки – жил в "люксе". Ирка и Саманта (мулатка, американская студентка, изучающая русский язык) занимали две из четырёх жилых комнат "кампуса". В третьей обитали хозяева, а в четвёртой до нового года жил поляк Томаш – историк, который приезжал работать с нашими военными архивами. После его отъезда хозяева начали искать нового жильца, но тут у хозяйки где-то под Вологдой умерла кузина, оставив шестнадцатилетнюю дочь. Отец девочки спился лет десять назад, других близких родственников не осталось, и двоюродные тётя с дядей решили забрать сироту к себе.
Дойдя до рассказа о Снежане, Ирка опять начала трястись и заикаться, Подумав, что ей нужно дать возможность собраться с духом, я ещё раз свернула на сравнительно безопасную тему:
– Расскажи немного о них обо всех. Что они из себя представляют?
Я гений, да. Стоило Кудрявцевой задуматься, и трясти её тут же перестало.
– Ну… не знаю. Не очень-то я разбираюсь в людях. Могу сказать только о своём впечатлении…
Я поощрила её кивком и одобрительным угуканьем.
– Хозяина зовут Николай Сергеевич. Ему под пятьдесят, но он просит называть себя Ником. Этакий душка… Мне он не нравится. Фальшивый какой-то. Весь из себя сплошное благородство, прямо образец русского интеллигента, а по хозяйству пальцем о палец не ударит, целиком переложил этот воз на жену. Развлекает нас застольной беседой, а Елена Петровна и стирает, и убирает, и за продуктами ездит, и готовит… А у неё, между прочим, образование не хуже, тот же институт закончила. Неплохая тётка, хоть с виду и не скажешь. Некрасивая, хмурая, молчаливая, прижимистая, но совесть у неё есть. Порядок в доме поддерживает идеальный, кормит вкусно… И всё сама. Снежана ей только последние два месяца помогала, когда отошла немного после смерти матери, а до этого Елене Петровне приходилась ещё и о сиротке заботиться. Хотя тут-то добровольных помощников хватало… – Ирка дёрнула ртом, обозначая усмешку. – Тот же Ник хлопотал над новообретённой племянницей, как наседка. И Фаршад – куда только спесь подевалась? И… – В этом месте она споткнулась и судорожно втянула в себя воздух, но всё же закончила фразу. – И Гоша.
Сообразив, что Гоша – это Жорик, я чуть не присвистнула. Тёмная история с печальным концом романа века начала проясняться. И наличие смысла в бреду про гибель девочки, которую вроде как убили (причём убийство Ирка, похоже, готова взять на себя), теперь уже не вызывало сомнений. Если Кудрявцева отчаянно – до потери рассудка – ревновала Жорку к сироте, у неё вполне могла возникнуть идея, будто она в бессознательном состоянии отравила соперницу. Идея, правда, всё равно бредовая. Действительность вам не роман с сомнамбулическими героями, тела которых автономно обтяпывают сомнительные делишки. Ну ладно, с этим мы ещё разберёмся. А пока нужно срочно переключить Ирку на нейтральную тему, а то у неё опять язык отнимается.
– Ты не перескакивай, – строго сказала я. – С хозяевами всё более или менее ясно, а про Фаршада поподробнее, пожалуйста. Я правильно услышала, что этот арабский набоб – высокомерный засранец?
Ирка кивнула.
– Ага. Красивый до офонарения. Чёрные очи, ресницы, что крылья, тонкий нос с горбинкой, овал лица – хоть на медали чекань. И полный набор "правоверных" предрассудков. Ну, знаешь: женщина – сосуд греха, наличие души у неё под большим вопросом, зато ума нет по определению, единственное, на что она годится – рожать детей и обслуживать мужа. Даже странно, что он считает возможным есть с нами за одним столом. Хотя, если вспомнить, как он держался два года назад, когда только появился, его нынешнее поведение и за приличное сойдёт. Видела бы ты, как Сэми тогда на него кидалась! Она же американка: феминистка, прямая, как рельс, плюс темперамент почище мавританского. Мы первое время сидели за столом как на иголках – всё ждали, что они передерутся. Пару раз Саманту и правда пришлось оттаскивать от его смоляных кудрей. Слава Богу, что их дурацкий восточный кодекс не одобряет драк мужчины с чужой женщиной!
Я представила себе описанную картинку – американская феминистка вцепляется в шевелюру арабского секс-шовиниста – и не смогла удержаться от смешка. Ирка, к моему облегчению, тоже ухмыльнулась.
– Это ещё что! Самое веселье началось, когда стало ясно, что они друг к другу неровно дышат. Ник первым заметил, что дело нечисто, начал всякие дурацкие шуточки отпускать. А мы ему ещё не верили! Потом я случайно наткнулась на Сэми в клубной части Гэзэ[1] и удивилась: чего это она так смутилась? Тёмно-бурая вся сделалась. Гляжу, а на первой аудитории висит объявление о заседании общества арабско-российской дружбы. И по времени оно как раз должно было закончиться. Правда, Фаршада я не видела, но не на демонстрацию же протеста Сэми туда ходила! Ну, а когда Елена Петровна в четыре утра поймала её в дверях "люкса", развеялись последние сомнения. Как мы потешались, когда они по привычке завели за обедом свой холивар! Кажется, я никогда так не смеялась. Ой… – Искра веселья, вспыхнувшая было в Иркиных глазах, погасла, улыбка увяла.
Прикинув, о чём бы ещё её можно спросить, я поняла, что безопасные темы кончились. Ну что же, когда-то ведь нужно переходить к сути, верно?
– Снежана была красавицей, да?
Ирка замялась.
– Наверное… Мне трудно судить, я не понимаю прелести блондинок. Хотя, нужно признать, такое сочетание цветов в природе редко встречается. Волосы почти белые, а брови и ресницы – тёмные. Заметь, не крашеные! И тёмно-тёмно серые глаза. Дымчатые. Мордашка милая, но до классических канонов ей, по-моему, далеко. Да и не в красоте тут дело, Кать. Она была… странной.
– Что значит – странной?
– Ну… заторможенной, что ли. Не знаю, как объяснить. Двигалась очень плавно, как в хороводе. И реагировала на всё как-то… неуверенно. У меня то и дело возникало ощущение, будто она иноплатенянин в скафандре, имитирующем человеческую девушку, и, когда к ней обращаются, ей нужно запустить программу-переводчик, чтобы понять, о чём речь, а потом ещё свериться со справочником на предмет, что в таких случаях говорят и делают люди. Сначала-то я думала, что девчонка в шоковом состоянии после смерти матери и переезда в чужой город. Но она такой и оставалась – почти до конца. Думаю, мужиков сводила с ума эта её нездешность…
– Почти до конца, – повторила я. – А в конце?
Предвидя новый приступ трясучки, я постаралась задать вопрос небрежно. Не знаю, сработало это или Ирка сумела наконец отрешиться от своих переживаний, но ответила она почти спокойно:
– В конце Снежана как будто очнулась и превратилась в нормальную девушку – только очень несчастную. Но с конца непонятно будет, давай я по порядку расскажу…
Снежана переехала к родственникам в феврале. К этому времени Жорка-Гоша практически переселился к Ире (даже начал платить хозяевам за кормёжку), поэтому в утешении сироты принял самое деятельное участие. Вёл с девчонкой долгие разговоры, пытался веселить студенческими байками, пел… Как Ирка ни внушала себе, что любимым движет исключительно сострадание к ребёнку, ревность всё равно внедрилась в душу, пустила там корни и зацвела пышным цветом. Попытки игнорировать или задушить мерзкое чувство кончились тем, чем обычно и заканчиваются подобные попытки – взрывом. Ирка устроила любимому скандал и велела убираться. Любимый оскорблённо хлопнул дверью, но через несколько дней снова появился в "кампусе" – в качестве гостя Саманты.
Поначалу игра, которую вели Жорка и Сэми, вызывала у Ирки одно злорадство: американка не умела притворяться и, изображая повышенный интерес к новообретённому ухажёру, то и дело косилась на Фаршада – проверяла, производят ли её манёвры должное впечатление. Араб пожирал глазами Снежану и манёвров не замечал. Снежана, по большей части, смотрела в простанство и не замечала ни манёвров, ни араба, ни суеты, производимой вокруг неё добрым дядюшкой Ником. Ирка с Еленой Петровной обменивались понимающими взглядами и усмехались. Ночевать у Саманты Жорка не оставался, посему для тревоги, казалось бы, не было оснований.