– Имеет, – убежденно сказала Ника, которая к этому времени окончательно уверилась, что Белькевич не причастен к гибели Терещенко, и решила взять его в союзники. – Дело в том, что особа, которую мы подозреваем в организации убийства, когда-то в похожих обстоятельствах выбрала себе в пособники близкого друга намеченной жертвы… Бывшего близкого друга, тоже предавшего.

И она, не называя героиню, коротко рассказала собственную историю. А потом объяснила, что Подольская – жена человека, которого будут судить за убийство Анны Терещенко. Белькевич помолчал, переваривая информацию, потом извинился и пересел за столик товарищей. Поговорив с ними минуты две, он вернулся к Нике и предложил:

– Давайте еще раз съездим к Агафоновой. Уверен, я найду способ ее разговорить. Ребята обещали прикрыть меня перед начальством, поэтому разговаривать будем до победного.

Выйдя из кафе, они вернулись к зданию полиции, капитан вывел со стоянки свою "девятку" и открыл Нике переднюю дверь. Ехали молча. До тех пор, пока Белькевич не заметил, что за ними со зловещей неспешностью следуют три внедорожника – два серебристых и черный. Он сбавил ход и махнул в окошко рукой – обгоняйте, мол. Но оба лендкрузера и шевроле невозмутимо продолжали плестись следом.

– Разбаловались ребятишки, – хмыкнул капитан и прибавил газу. Добровольный эскорт не отставал. – Совсем ополоумели, что ли? Полицейской формы не видят? Ну, я им сейчас покажу!

– Не надо! – торопливо сказала Ника, подозревая, что он собирается выскочить из машины, чтобы "разобраться" с преследователями. – Если эти люди от Подольской, они не посмотрят на вашу форму…

Белькевич скосил на нее глаз и полез в карман за мобильником. В ту же минуту шевроле и одна из тойот рванули вперед. Тойота поравнялась с "жигуленком", а шевроле обогнал их и начал сбавлять ход.

– Черт! – Белькевич выронил трубку, вцепился в руль и ударил по тормозам.

Из передней машины вылез плотный мужик с кривым носом и как будто вдавленным в череп лицом. Неторопливым шагом он приблизился к "жигуленку", постучал согнутым пальцем по стеклу со стороны Ники. Она покрутила ручку, припустив стекло, и выжидательно посмотрела на "боксера".

– Включите мобильник, барышня, – недовольно буркнул тот, склонившись к окну.

Ника неловко (руки плохо слушались) открыла сумку, перерыла содержимое и нашла свою "алкательку". Так и есть, пустой экран. Видимо, она прижала сумку к себе и случайно надавила на кнопку, отключающую аппарат. Мобильник мелодично дзыньнкул и через минуту нашел сеть. А еще через минуту заиграл "Кампанеллу". Еще не веря своему счастью, она поднесла к уху телефон и нажала на кнопку.

– Ника у вас все в порядке? – донесся до нее взволнованный голос босса.

* * *

– Я чувствовала себя заключенной, которую везут под конвоем! – возмущалась Ника, вышагивая рассерженной тигрицей перед рабочим столом Игната.

– Простите, – в двенадцатый раз повторил он.

– Как вам вообще пришло в голову обратиться к этим бандитам?

– Я обратился только к одному бандиту. И его вот уже лет десять никто так не называет. Нынче он – Очень Высокопоставленное Лицо. А что до причин, то я вам все уже объяснил. Я допустил ошибку и запаниковал.

– Никакой ошибки вы не совершали. Пётр Серегин не из тех, кто выбалтывает доверенные ему секреты. И он не убивал Терещенко. Я же вам говорила!

– Говорили, – согласился Игнат. – Но вы тогда не знали, что он любовник Подольской.

– Любовник! – фыркнула Ника. – Не сказала бы, что это подходящее слово для описания их отношений.

– О том, что представляют из себя их отношения, мы знаем только с его слов. А словам свидетелей и, в особенности, подозреваемых нельзя верить безоговорочно. Это едва ли не первая заповедь нашей профессии.

– Заповедь для полицейских роботов. Живой человек с мало-мальски развитой интуицией всегда разглядит, когда свидетель говорит правду!

Игнат с трудом удерживал улыбку. Скандальная Ника – это что-то новенькое. Во времена своего беспамятства она была холодновато-отстраненной, порой резкой, но чаще – безучастной. Потом, когда память вернулась, принеся с собой тяжелую горькую правду, – потерянной и подавленной, а в последние дни – собранной и целеустремленной. Но скандальной – никогда. И неожиданно для себя Игнат, всю сознательную жизнь стремившийся оградить себя от отношений и связанных с ними эмоций, обнаружил, что раздраженная Ника, – Ника, похожая на перевозбужденного фокстерьера, который кидается на все, что можно тяпнуть, – вызывает у него умиление. В ней было столько энергии, столько жизни…

– Не понимаю, чему вы радуетесь! – "Терьерчик" снова кинулся в драку. – Напугали меня до полусмерти, "одолжились" у какого-то бандита, который теперь выставит неизвестно какой счет, ни на шаг не продвинулись в расследовании…

Игнат нахмурился – чтобы не рассмеяться.

– Перестаньте себя взвинчивать, Ника. Не так все плохо. Мне жаль, что я вас напугал. Но, согласитесь, бандиты принесли свою пользу. Кто еще сумел бы в такие сроки проверить алиби Агафоновой и Белькевича, "прошерстить" все смоленские связи Терещенко и обеспечить вам полную безопасность на пути домой? Что касается выставления счетов, тут вы правы: неизвестно, чем мне придется расплачиваться. И это пугает. С другой стороны, у Подольской столько денег и влияния, что добраться до нее законными средствами мы все равно не сумеем – даже когда найдем ее пособника и доказательства, что Терещенко убил он. При самом удачном раскладе – это если убийца решит облегчить свою участь чистосердечным признанием и "сдаст" мадам, – она ото всего отопрется и будет такова. Доказать преступный сговор при том, что одна из сторон никак не "засветилась" в деле, достаточно трудно и без учета коррумпированности судебно-правовой системы. А за то, чтобы разделаться с этой змеей, я готов заплатить по самой высокой ставке.

– Подождите, Ганя, я чего-то не поняла… – Агрессивность Ники вдруг улетучилась, оставив после себя растерянность. – Вы пытаетесь сказать, что законного способа заставить Подольскую ответить за ее преступления не существует? И единственная наша возможность – напустить на нее высокопоставленного бандита, который ее уничтожит, так?

– По сути – так. Только давайте уточним, что вы понимаете под словом "уничтожить". Боюсь, я не настолько радикально настроен, чтобы требовать крови Подольской. Мне будет вполне достаточно, если у нее вырвут жало. Скажем, убедят написать подробное признание, поддающееся проверке. А вам?

– В чем вы меня подо… – взвилась она. Но тут же осеклась и посмотрела на него с укором. – Дразниться нехорошо. Вы же знаете: я никогда не заподозрила бы вас в намерении организовать убийство, если бы подумала. Вы просто застигли меня врасплох этим пассажем про бессилие закона и свою готовность заплатить, чтобы расправиться со змеей.

– Я знаю. – Игнат наконец-то позволил себе улыбнуться. – Но согласитесь: мне было чертовски трудно удержаться от искушения после той выволочки, которую вы мне устроили.

* * *

Нике не спалось. С тех пор, как вернулась память, бессонница стала ее частой гостьей. "Вечно-то у тебя чего-нибудь да нет, – горько пошутила она сама с собой. – То семьи, то денег, то памяти, то сна". На душе было тошно. На сей раз не от воспоминаний о собственных несчастьях, а от мыслей о погибшей Терещенко. Чем больше Ника узнавала о ней, чем больше выслушивала людей, которые ее знали, тем сильнее становилось чувство утраты.

Молодая, красивая, талантливая, добрая, жизнелюбивая… Открытая доверчивая девочка, пережившая на заре юности удар, который сдюжит не всякая сильная зрелая личность. А она выстояла, не сломалась, не озлобилась. Как, должно быть, трудно ей было скрывать от родителей свою беду в те последние два дня перед отъездом в Москву! Улыбаться, отвечать на вопросы, спорить, ни словом, ни жестом, ни взглядом не выдавая, как дрожит и плачет нутро – от боли, обиды, унижения, гнева. Где эта девочка, никогда не умевшая лгать, черпала силы? В гордости? В чувстве собственного достоинства? В любви к маме и папе, которых нужно было во что бы то ни стало оградить от горя?

Не мудрено, что она решила податься в актрисы. Уж если ей удалось так блестяще сыграть в своем первом в жизни спектакле – перед зрителями, знающими ее с колыбели, – талант у нее, несомненно, был. А еще – необыкновенный такт, благодаря которому ей удавалось незаметно превращать влюбленных юношей в друзей, не отвергая их ухаживаний и не задевая чувств. Теперь, кстати, совершенно понятно, почему у нее было любовников. Если не считать Подольского… Чем, интересно, он отличается от других мужчин, если сразу же завоевал Анну?

Мысли Ники обратились к Подольскому. Блестящий архитектор, красавец, джентльмен с холодноватыми манерами, сводящими женщин с ума. Что скрывается за этим глянцевым образом такого, что побудило обжегшуюся Анну в одночасье довериться совершенно постороннему мужчине, к тому же женатому?

Доброта, внезапно поняла Ника. Только очень добрый человек способен на первые же доходы от невыкупленной еще фирмы приобрести квартиру для своей бездомной (и немолодой!) секретарши. И бескорыстно взять в равноправные партнеры старых друзей. И из сострадания жениться на хищнице, внезапно потерявшей отца…

Как они уживались три года под одной крышей – два человека, между которыми не было ничего общего? Влюбленный в свое дело профессионал, добрый, милосердный, умеющий сострадать – и ни дня не проработавшая светская львица, расчетливая, жестокая, безжалостная, готовая уничтожить всякого, кто посягнет на ее "собственность". И ведь Подольский никогда не любил жену. Как же он ее терпел? А она – его?

А у нее и не было нужды терпеть. Красавец-архитектор был ее призом, трофеем, которым она похвалялась на светских сборищах перед изнывающими от зависти конкурентками. По возвращении домой его можно было сунуть в чулан – или другой дальний угол – и забыть о нем до следующего выхода "в свет". В промежутках супругу предоставлялось право заниматься своими делами где-нибудь в сторонке, не попадаясь Оксане на глаза. И это всех устраивало, до тех пор, пока Леонид не встретил Терещенко…

Каким ударом по самолюбию Оксаны стала та "желтая" статейка! Какие демоны терзали ее, когда она была вынуждена делать хорошую мину при плохой игре, небрежно бросая злорадствующим приятельницам реплики о своей приверженности свободному браку и снисходительном отношении к "маленьким шалостям" супруга! Какую бессильную ярость должны были вызывать у нее едва прикрытые шпильки, смешки за спиной!

Попытавшись представить себя в ее шкуре, Ника поежилась. Насколько она представляла себе Подольскую, за такое унижение та должна была обречь своих обидчиков на медленную мучительную казнь. На освежевание и присыпание ран перцем. На смерть в муравейнике.

Собственно, в метафорическом смысле Подольскому именно такая казнь и выпала. Гибель любимой женщины, обвинение в убийстве, измена жены с лучшим другом, которая, по замыслу Оксаны, должна была всплыть во время следствия, суд, позор, тюрьма, гибель фирмы… А вот Терещенко, получившая три смертельные раны в грудь, ушла быстро. Если (как теперь был склонен считать Игнат) ее убил незнакомый наемник, проникший в дом под тем предлогом, что привез бесчувственного Подольского, то Анна, наверное, даже не успела испугаться.

Нет! Не могла мстительная маньячка так легко "отпустить" женщину, ставшую причиной ее публичного унижения. Если уж Нике, которая "покусилась" всего лишь на отца Оксаны, полагалось погибнуть избитой до полусмерти и погребенной заживо бывшим любовником, то Анну должно было ждать что-нибудь совсем эксклюзивное. Например, родная мать, с проклятиями вонзающая нож дочери в грудь. Или отец.

Но этого Подольская при всех своих сумасшедших деньгах и сумасшедшем желании добиться не могла. А других близких людей (спасибо Ире Агафоновой и Игорю Белькевичу!) у Терещенко не было. Выходит, Оксане пришлось удовлетвориться "малым"?

Ника снова попыталась мысленно влезть к Подольской в нутро и покачала головой. Нет. Огромному заряду злобной ненависти, которую Оксана питала к Терещенко, требовался другой выход. Если бы Подольская его не нашла, ее просто выжгло бы изнутри. Но что? Что она могла придумать?!

И тут Нику осенило. Она поняла – что. Если месть могла принести Подольской удовлетворение только при условии, что физическому уничтожению соперницы будет сопутствовать душевное потрясение от предательства со стороны человека, которому Анна доверяла; если в окружении будущей жертвы не осталось близких, способных предать, нужно было – всего-то! – устроить, чтобы такой близкий появился. Подольский поселил Анну в коттедже своей фирмы восемь месяцев назад, грязная статейка о связи архитектора и актрисы вышла немногим больше месяца спустя. Стало быть, на подготовку убийства у Подольской было от восьми месяцев до полугода. Если она достаточно быстро нашла подходящего человека (милого, трогательного, умеющего расположить к себе, внушить симпатию и чувство безопасности), тому вполне могло хватить времени, чтобы завязать с актрисой теплые доверительные отношения. И, кажется, Ника этого человека знает…

Не в силах совладать с возбуждением, Ника выбралась из-под одеяла и завернулась в халат. За работой Игнат часто засиживается допоздна, может быть, он и сейчас еще не спит? Но, к ее разочарованию, полоски света под дверью его кабинета не было. Значит, лег. Вот некстати! Как же ей дотерпеть со своим открытием утра?

Расстроенная, она побрела на кухню. Включила свет и сразу же увидела записку, пришпиленную магнитом к холодильнику. "Ника, у меня появилось предположение, которое я срочно хочу проверить. Полагаю, это не займет много времени. Игнат".

Ника метнулась в комнату за мобильником, позвонила боссу, обрадовалась, услышав длинные гудки. "Как хорошо, что он не отключил телефон!"