Несколько дней спустя над Англией разразилась страшная буря и длилась девять дней без перерыва. На мели Гудвина потерпел крушение пакетбот «Британская королева», шестнадцать человек утонули, ещё девять погибли при крушении у берегов Фолкстона, а неподалеку от Дюнкерка разбились в щепки бриг и галиот. В Бристоле прекратилось всякое транспортное сообщение — улицы накрыл слой снега толщиной в пять футов, Дартмур прекратился в пустынную местность с одинокими фермами и умирающими овцами. Почтовые кареты переворачивались, а дети замерзали насмерть.
Корнуолл пострадал не меньше остальных. Как обычно, вдоль побережья произошло несколько мелких кораблекрушений, хотя они не приблизились по масштабам к трагедии предыдущего января, когда транспортный корабль «Королева» решил укрыться от юго-восточного шторма в Фалмуте, но потерял швартовы, и его отнесло к Трефузиз-Пойнт, где он и затонул всего за двадцать минут, погибло больше двухсот человек. А в этот декабрь весь Вест-Индский флот из почти трёхсот кораблей сумел вовремя укрыться в Фалмуте и переждать череду страшных штормов без существенного ущерба. «Шасс-Маре», идущее с грузом древесины и гранита для новой гавани в Портлвене, оказалось запертым в заливе, село на мель у Маллиона и чуть не разбился, судно спасли лишь героические усилия команды.
Настало Рождество и слишком быстро закончилось. Все, кто могли, получили от него удовольствие. Новобрачные Уорлегганы устроили приём и развлекались на всю катушку, как и в Нампаре и Киллуоррене. Лишь Тренвит стоял тёмным. Новобрачные Полдарки собирались провести несколько дней в Нампаре, но как только погода наладилась, Стивена призвала необходимость заняться «Шасс-Маре», и он отправил жену на праздник в компании Блейми.
Джереми тоже отсутствовал. Демельза вопреки всему надеялась, что он появится в канун Рождества, как появился на свадьбе. Ей не хватало только его.
Но он и впрямь появился, и в самое подходящее время — в канун Нового года, причем с самыми прекрасными новостями.
После приступов безумия в середине месяца погода потихоньку начинала вести себя прилично, подул восточный ветер, небо было безоблачным, а сквозь зимние туманы то появлялся, то исчезал размытый шар солнца, похожий на китайский фонарик. Море без устали грохотало по твёрдому песку, дёргая белыми головами, но приливы перестали быть такими сильными.
Росс шел из Уил-Лежер, когда заметил спешивающегося у двери человека, и тут же узнал чёрный плащ, красный мундир и долговязую фигуру. Джереми увидел его почти в то же время и вместо того, чтобы постучать в дверь, перепрыгнул через стенку, примыкающую к саду Демельзы, и побежал к отцу. Они обнялись, прижавшись щека к щеке.
— Добро пожаловать. Ты как раз вовремя — привёз с собой Новый год! Прекрасно выглядишь. Фландрия явно пошла тебе на пользу!
— Но не так, как возвращение домой! Или новости, которые я привёз! Ты слышал, отец? Ты слышал?
— Нет. Какие новости? Что случилось?
— Мир с Америкой!
— Что?!
— Так написано в газете, которую я купил в Труро! В канун Рождества подписали предварительный мирный договор! Его ещё нужно ратифицировать, но это же просто формальность!
— Боже мой, это же... это отлично! — Росс снова взял сына за плечо. — Разумеется, мир был лишь делом времени, ведь нам особо нечего оспаривать, но военные и правительства — такие упёртые, что это могло затянуться ещё на год. А когда на карте гордость и престиж...
— Я знаю... И кстати, следующая война, в которой мы примем участие, непременно должна быть в Бретани, а то поездка домой в это время — просто ужасна. Половина отпуска прошла!
— Нужно сказать твоей матери. Немедленно. Кажется, она у Кэролайн.
— А дети?
— Белла гуляет с миссис Кемп, и Гарри с собой потащили. Не знаю, в какую сторону они пошли, но должны появиться с минуты на минуту.
Джереми взял отца под руку.
— Давай доедем до Киллуоррена. Оседлать лошадь — это же минутное дело.
— Даже быстрее.
Росс повернулся и побежал к конюшне.
Вскоре они уже поднимались по долине, а вещи Джереми валялись в прихожей в качестве сообщения, что он приехал. Демельза и Кэролайн играли с новым щенком мопса, Кэролайн только что его купила и назвала Гораций Третий. Дамы взвизгнули от радости, и Джереми обнял обеих и извинился за небритый подбородок — он так спешил добраться домой, что не стал задерживаться ради бритья.
— Половина отпуска прошла! — снова посетовал он. — Неделю мы проторчали в Остенде, пережидая шторма, целая неделя потеряна, и...
— Какая теперь разница, учитывая новости, которые ты привёз? — сказал Росс. — Где Дуйат? Нужно побыстрее ему сказать.
— Я должен вернуться к семнадцатому, и никаких отсрочек...
— Теперь это неважно, — сказал Демельза, обнимая его.
— Надеюсь, Софи и Мелора здоровы?
— И прекрасно себя чувствуют, — улыбнулась Кэролайн.
— Теперь мы все будем прекрасно себя чувствовать!
Он изменился, подумала Демельза. Или, может, ей так кажется. Но он выглядит крепче, шире в плечах, как настоящий военный. Волосы длинные, как у отца, но совершенно на него не похож. Росс бы никогда... Росс по натуре более прямой, менее скрытный, неужели этот сложный характер у Джереми от моей семьи? Понятия не имею, но ведь был ещё Джошуа Полдарк. Слава Богу, последняя война закончилось. Теперь, если даже он на какое-то время останется в армии... Но, может быть, он вернётся домой. Должен вернуться.
В этот вечер они устроили приём, чтобы отпраздновать мир и встретить Новый год. Могли ли обстоятельства сложиться лучше? В шесть часов они начали праздновать в библиотеке Нампары, Белла пела, а Демельза аккомпанировала ей на фортепиано, а потом все подхватили знакомые мелодии. Пригласили и домашних слуг — Джона и Джейн Гимлеттов, миссис Кемп, Бетси-Марию Мартин и остальных. Праздник закончился только в три часа ночи, когда Дуайт, выглядящий гораздо лучше, чем осенью, сослался на то, что ему рано вставать, и утащил Кэролайн и полуспящих дочерей. Но и после этого в семейном кругу продолжались разговоры и веселье, почти до морозной зари первого января 1815 года.
Джереми проснулся поздно, что неудивительно после утомительного путешествия, и когда в одиннадцать он спустился, остальные уже разошлись по делам. Он съел в столовой тарелку овсянки, два яйца, немного холодной ветчины и кусок пирога с крольчатиной, запив это пинтой пива. Он открыл зачитанную газету, которую привёз с собой, на центральном развороте с главной статьей.
Она называлась «Мир». В ней говорилось:
«Теперь, когда меч единодушно вложен в ножны, мы можем смотреть в будущее, а не сетовать на тяжкую ношу. Мы многое пережили и много страдали, мы долго боролись и прилагали бесконечные усилия. Мы добились прекрасного результата и потому уверены, что в скором времени с наших плеч снимут груз, который мы так долго носили, и через несколько лет мир и процветание вознаградят нас за беспримерные усилия последних чудовищных испытаний.
Страх Господень чист, пребывает вовек. К Нему мы стремились, и Он нас спас».
Чуть менее возвышенная и более циничная заметка начиналась так: «К разочарованию некоторых, радости большинства и всеобщему удивлению, в Генте накануне Рождества был подписан договор о перемирии с Америкой».
Джереми уже собирался перевернуть страницу, когда уголком глаза заметил кое-что на буфете. Он взял этот предмет, покрутил туда-сюда и прочёл гравировку.
Когда он уже собирался поставить его обратно, вошла Демельза.
— Доброе утро, любовь моя. Надеюсь, ты хорошо выспался. Джейн о тебе позаботилась?
Джереми поцеловал её. Он покраснел, оттого что его застали с этой серебряной безделушкой в руке, и заглянул матери в глаза, как будто искал разгадку тайны. Но не нашел её там. Демельза могла быть такой же притворщицей, как и любой другой, когда захочет, и её глаза были чисты, как гладкая вода.
— Я прекрасно выспался. Боже, как же хорошо дома, даже не знаю, почему я уехал.
— Вот и я не знаю.
— Может быть, я пытался сбежать от самого себя, но это не всегда удаётся, правда?
— Я никогда и не пыталась... Но почему мы так серьёзны? Счастья тебе в Новом году!
— Благодарю, мама. Надеюсь, так и будет. — Джереми полистал газету. — Так должно быть. Ты похудела с моего прошлого приезда.
— Пустяки. Я здорова. Нам многое нужно тебе рассказать. И многое услышать, я надеюсь!
— Что ж, жизнь военного не особо разнообразна, не считая сражений, а к сражениям меня не допускают! Но я попытаюсь. — Он опустил взгляд на чашу в руке. — Что это? Она новая?
— Я её нашла, — сказала Демельза.
— Где?
— На пляже.
— То есть она просто там валялась?
— Нет, в небольшом мешке.
— У кромки прибоя?
— Где-то рядом.
Джереми снова повертел чашу.
— Интересно, откуда она взялась.
Демельза не ответила. Позади конюшни замычала корова.
— И она была вот такой? — спросил Джереми.
— Какой?
— Ну, яркой и сияющей.
— Нет, я её почистила.
— Очень милая. И эта надпись. Amor gignit amorem. Ты знаешь, что это означает?
— Любовь творит любовь. Так вроде бы. Это чаша любви, так её назвали.
— Кто?
— О, только твой отец и дядя Дуайт.
— Ты показывала её ещё кому-нибудь?
— Кому мне здесь её показывать?
Джереми кивнул.
— Она такая маленькая. Я думал, круговые чаши обычно больше.
— Я никогда прежде такую не видела.
— Она серебряная?
— О да. Клеймо на дне показывает, из чего она сделана и когда.
Джереми поставил чашу обратно на буфет. Румянец с его щёк так и не пропал.
— Мама...
— Что?
— Когда-нибудь, однажды... не сейчас, может быть, когда мы станем на несколько лет старше, мне хотелось бы с тобой поговорить.
Она улыбнулась.
— Только не затягивай.
Почти весь свой первый день Джереми провёл на Уил-Лежер. Насос работал удовлетворительно, все детали сияли и были смазаны, но в самом здании можно было бы и прибраться: на нерабочих частях скопилось слишком много жира, а в щелях на стенах и полу — слишком много угольной пыли. Конечно, паровые механизмы по природе своей грязны в работе, но нужно всё-таки прилагать какие-то усилия. Пока что Джереми промолчал, поскольку его голову занимали не только мысли о двигателях.
С ним на шахту отправился Бен Картер, по пути они здоровались с шахтёрами и болтали с ними. Основными продуктивными уровнями были уровни в тридцать, сорок и восемьдесят саженей — последний открыли недавно — и все давали хорошую руду. Уровень в тридцать саженей, ведущий к старым выработкам Треворджи, пока что оставался наиболее прибыльным, но уровень в восемьдесят саженей, где начали работать только в июне, уже давал медную руду высокого качества.
После полудня Джереми в одиночестве прогулялся по утёсам. В сумерках он заглянул к Келлоу в Фернмор. Поначалу его поприветствовала вся семья, хотя Дейзи держалась с заметной холодностью, что и понятно, но позже Пол прошёлся с ним, уже в полной темноте облачной и безлунной январской ночи.
— Когда ты в последний раз спускался по «Лестнице Келлоу»?
— Э-э-э... месяца полтора назад.
— И что ты там обнаружил?
— В каком смысле?
— Ну, там было всё то же самое, что и до того?
— Да, вроде бы. А что?
— Сегодня я туда спускался. Пещеру кто-то вычистил.
— Вычистил? Ты про мешки?
— Всё исчезло. Мешки, брезент. Всё.
— Что ж, там не осталось ничего ценного. Может, Стивен там побывал.
— Ничего ценного. Но что-то ведь осталось? Что там было, когда ты залезал туда в последний раз?
— Ну, ты забрал свою долю в мае — сам так сказал. Я забрал остаток своей в сентябре. Стивен — задолго до этого. Когда я был там в последний раз, там остались только мешки и какие-то бумаги...
— Бумаги? Какие?
— Несколько закладных, пара чеков на олово, кредитные расписки. Ничего существенного. Они хранились в моём мешке, и я подумывал их сжечь.
— Но не сжёг?
— Нет. Прости. В конце концов, это всё равно мусор.
— А чаша любви?
— Что?
— Помнишь, серебряная чаша?
— Ах да. Но она же принадлежала Стивену. Или тебе?
— Мы так и не решили. Но она лежала в пещере, ведь так?
— Да... О да, я уверен.
— Что ж, теперь она оказалась на буфете в нашей столовой.
— Что?! — Пол остановился и вгляделся в лицо Джереми. — Боже, да как...
— Именно так.
— Откуда она там взялась?
— Мама говорит, что нашла её на пляже. В мешке. У линии прилива.
Они спотыкаясь прошли ещё несколько шагов.
— Что ж, это вполне возможно, — сказал Пол. — Какой-нибудь пьяный бродяга... Может, он её уронил. Может, просто свалился с лестницы.
— А может, отдал её моей матери и рассказал, где нашёл.
— А какая разница? Она никогда не узнает, никогда не догадается.
— Трудно быть уверенным, о чем может догадаться моя мать. У неё есть шестое чувство.
— Ей понадобятся двенадцать чувств, чтобы связать маленькую серебряную чашу, найденную на пляже (а может, и в пещере), с ограблением двухлетней давности, а потом ещё связать всё это с нами.
— Да... да, наверное.
— Звучит как-то не очень убедительно.
— Да... Лучше бы ты сжёг те бумаги.
Кто-то в темноте прошёл мимо, совсем близко, и пропищал «вечер добрый». По традиции, они ответили — так узнавали друг друга в темноте и удовлетворяли любопытство.
— Кто это был? — спросил Джереми.
— Певун Томас. Интересно, чего это он здесь бродит. Говорят, сохнет по какой-то девице, которая его не выносит, и я не удивлен. Джереми...
— Что?
— Кстати, о влюблённости. Ты же знаешь, Дейзи от тебя без ума.
— Наверное.
— Если ты хочешь ей признаться, то сейчас самое время, пока ты в отпуске. Ты сделаешь её счастливой.
— Да, наверное.
— И знаешь, ты ведь давал ей повод для надежд.
— Да, — сказал Джереми, но больше ничего не добавил.
Они добрались до потрёпанных непогодой сосен и часовни у руин Уил-Мейден. В часовне было темно.
— У меня есть основания полагать, — сказал Пол, — что Дейзи даже сейчас, после того как ты её унизил, с радостью услышит...
— Пол, помнишь, ты как-то сказал, что почти завидуешь моей способности к глубоким чувствам? Помню, ты сказал, что для тебя всё происходит будто за полоской стекла. Ты наблюдаешь за событиями, получаешь удовольствие или неудовольствие, но редко или почти никогда не погружаешься в них.
— Да-да, это так. Но...
— Так вот, со мной это не так. Это было не так, когда под влиянием порыва я пошел на ограбление дилижанса. Это не так и сейчас. Если я женюсь на Дейзи, то, без сомнения, постараюсь быть ей хорошим мужем. Но увы, вряд ли у меня получится. Если я играл её чувствами, то горько об этом сожалею. Но лучше сожалеть о незначительном, чем о более важном. Дейзи очень привлекательна. Я считаю её очень привлекательной. В её лице, характере, фигуре нет недостатков, лишь повод для восхищения и желания. Но если я на ней женюсь, то окажусь за стеклянным экраном, потому что я её не люблю и не смогу полюбить. Чудесно было бы жениться на сестре старого друга. Все были бы довольны. Но это стало бы чудовищной ошибкой.
Какие бы тайны Джереми ни выдал Полу, в ближайшие несколько дней он ничего не сказал родителям. Во вторник на заре он уехал на Уил-Эбрахам в Кроване, где весь день наблюдал за работой нового двухцилиндрового двигателя Вольфа. Четверг он провел в Портлвене, где строили новую гавань. «Шасс-Маре» снова был на плаву и вернулся в Пенрин, так что Джереми не увиделся со Стивеном и Клоуэнс до пятницы. Он не заехал и к Валентину. Как и к Голдсуорти Герни.
В субботу, семнадцатого, на море опустился туман, и Джереми провел всё утро с отцом, сначала они осмотрели все уровни Уил-Грейс, а потом в конторе проверили счётные книги и обсудили, есть ли способ не закрывать шахту. Они пришли к выводу, что такового нет, остаётся лишь решить, как лучше это сделать, насколько постепенно, сколько работающих тут шахтёров можно перевести на Уил-Лежер и какие новые предприятия поблизости могут нанять остальных.
Они пошли домой вместе, отец и сын, в полном согласии и понимании, и никогда между ними не было большего дружелюбия.
Именно это взаимопонимание с высоким сыном-военным, вышагивающим рядом, а возможно, и этот туманный тоскливый день навели Росса на мысль завести разговор на запретную тему.
— Я заметил, что ты пока не виделся с Валентином.
— Да...
— Ты пойдешь?
— Вряд ли. У меня такой короткий отпуск.
Росс перебросил счётную книгу под другую руку.
— Женитьба Валентина явно расстроила планы Джорджа.
— Не сомневаюсь.
— И Кьюби наверняка расстроилась. Теперь она в любом случае не станет Уорлегган.
Лицо Джереми окаменело.
— Именно так.
— Ты по-прежнему хочешь, чтобы она носила фамилию Полдарк?
Они прошли молча несколько ярдов.
— Дорогой отец, что за вопрос! Только из-за женитьбы Валентина надежд не прибавилось. Она решительно настроена, как и всегда, выйти за богача. А я никогда таковым не стану — не в той степени, которая ей требуется. Так что и говорить не о чем.
— Джереми, ответь мне на один вопрос.
— Если получится.
— Ты её до сих пор любишь?
Джереми раздраженно пожал плечами.
— Любовь... ненависть... Я уже не знаю, как это назвать!
— Но ты не нашёл никого вместо неё?
— Я никогда ею и не обладал.
— Ты понимаешь, о чем я.
— Как же кричат чайки! — сказал Джереми. — Похоже, это туман их так заводит.
— Моя матушка, твоя бабушка, всегда говорила, что чайки — это души утонувших моряков, вот они и кричат об утраченном.
— Ты редко говоришь о бабушке.
— Как же иначе? Я ведь мало её помню. Она умерла такой молодой.
— Она была красива?
— Думаю, да. Но это было так давно. Не осталось даже её миниатюр. Вот в чём ужас. Она полностью исчезла.
— Откуда она была?
— Из Сент-Аллена. Венноры были мелкими землевладельцами. Чуть поодаль от дороги из Труро в Бодмин есть несколько небольших симпатичных особняков. Один из них принадлежал её семье. Но твоя бабушка была единственным ребёнком, и у меня нет родных, за исключением кузена Клода Веннора, он живет в Солташе.
— А Кьюби — не красавица, — сказал Джереми после паузы.
— Ты так считаешь? — скептически сказал Росс. — Может, и так. Но на приёме в Тренвите на меня произвели впечатление её элегантность и очарование.
— Правда? — Джереми был явно польщен. — Пожалуй. — Они прошли ещё немного. — Но думаю, лучше поговорить о прошлом, разве нет?
— Нет. Нас больше заботит настоящее.
Они уже приближались к дому и миновали последние промывочные машины. Впереди маячила низкая стена сада Демельзы.
— Ладно, — вспыхнул Джереми, — если ты так хочешь об этом поговорить!.. Мои чувства к Кьюби — это... я не могу их контролировать. Не могу заглушить их, как можно заглушить двигатель. Но в Брюсселе у меня была одна девушка. И будут другие. Они... помогают залечить рану, но не могут полностью её исцелить.
— А Кьюби ты небезразличен?
— Ох, в этом я сомневаюсь! Да и как это возможно?
— Но она создала у тебя такое впечатление. Разве нет? И не единожды.
— О да. Довольно часто. — Джереми сердито нахмурился, уставившись в туман. Ему явно это не нравилось и удивлял отцовский недостаток такта, с которым тот напирает на эту тему. — Думаю, я ей нравлюсь. Она создала у меня впечатление, что чувства взаимны. Но разумом она понимает, что я ей не подхожу, и потому отвергает чувства.
— Мне трудно в это поверить, — сказал Росс.
— Почему же это?
— Почему? Да потому что женщины так себя не ведут! Ладно, допустим, её разум управляет чувствами. Но, может быть, ты просто недостаточно усердно пытался добиться обратного.
Джереми остановился.
— Да что ты об этом знаешь?! И вообще, о чём ты?
Росс тоже остановился. Его серо-голубые глаза почти скрывались за тяжёлыми веками. Он всмотрелся в клубящийся туман.
— О том, почему ты ею не овладеешь?
У Джереми пересохло в горле.
— Ты о чём, чёрт побери?
— Именно об этом. Поезжай и возьми её. Она ни с кем не помолвлена. И пока что не нашла нового ухажёра. Поезжай в Каэрхейс. Она принадлежит тебе, и никому больше.
— Ты что... шутишь?
— Нет. Никогда не был серьёзнее.
Они надолго замолчали.
— Сейчас же девятнадцатый век, — сказал Джереми.
— Я знаю. Но люди мало меняются, в каком бы столетии ни жили. Пусть даже крепость вызывает у тебя трепет, но могу заверить, нет ни одной, которая бы не сдалась осаде решительного человека. У крепости тонкие стены. Как, вероятно, и оборона Кьюби.
Джереми наконец-то выдохнул.
— Боже всемогущий, поверить не могу!.. Дорогой отец, даже не знаю, смеяться мне или плакать!
— Прибереги это на потом, когда пойдешь на приступ. Хочешь, чтобы я поехал с тобой? Я мог бы занять Джона Тревэниона и его слуг напряженной беседой, а при необходимости и угрозами.
Боже, думал Джереми. Отец до сих пор живёт в тёмных временах двадцатилетней или тридцатилетней давности, когда он мог поехать к Джорджу Уорлеггану и бросить ему вызов, а при необходимости и подраться в «Красном льве» и сбросить его с лестницы, или его самого могли выкинуть из окна Тренвита! И он думает, что люди до сих пор ведут себя подобным образом! В юности он нарушал закон, а в армии...
Что ж, решил Джереми, он преступал закон не меньше отца, и тоже сейчас в армии! Может, в конечном счёте, его слова не так уж нелепы. Может, это я заблуждаюсь!
Но он лишь сухо ответил:
— Мне жаль, что во время короткого отпуска я так мало пробыл рядом с вами.
Росс принял его отказ.
— Не имеет значения. Будут и другие. И теперь меньше риска, что тебя отправят в Америку.
— У тебя нет новостей от Джеффри Чарльза?
— О ребёнке? Нет.
— В этом месяце жена Голдсуорти Герни ожидает ребёнка. Вот почему я к нему не поехал. Думаю, эти волнения даже его на несколько недель отвлекут от мысли о паровых двигателях.
Росс засмеялся.
— А тебя бы отвлекли?
Джереми поразмыслил над этим. И обо всех своих знакомых, и о величии жизни.
— Зависит от того, кто мать.
— Да... именно так. Для тебя — либо Кьюби, либо никто, ведь так?
— Возможно, — он буквально выплюнул это слово.
Они дошли до калитки в сад Демельзы.
— Тебя смутил мой совет, — сказал Росс.
Джереми фыркнул.
— Да... Не совсем.
— Забудь.
— Этого я уж точно не смогу!
— Я от чистого сердца.
— Ох, в этом я уверен, отец.
— И совершенно искренне, чего бы это ни стоило. Лишь ты можешь судить, имеет ли совет смысл... в твоей ситуации.