На ясном ночном небе сверкали замерзшие звезды.

Мы давно оставили за собой последние дома города и шагали по оледеневшей дорожке, уходящей вдаль, в безлюдную глушь. Перед нами простиралась необозримая дикая пустошь, где нас подкарауливали темнота, а может быть, и волки. Мне казалось, что я будто проваливаюсь в какую-то бездну, которая проглотит меня навеки, и никто никогда не узнает тайну моего исчезновения. Ледяной страх запустил в меня свои когти, и я спешил изо всех сил, чтобы не отстать от Крашника, который шагал впереди, словно отмеряя путь своими длинными ногами и без конца бормоча что-то себе под нос. И хотя я не всегда разбирал, о чем он говорил, мне было ясно, что он выражает свою радость по поводу возвращения домой.

— Знаешь, друг, ведь завтра николин день! — несколько раз повторил он. — А моего отца зовут Николой. На этот праздник у нас устраивают царское угощение. Небось свинью уже зарезали, мясо засолили, а куски сала висят в кладовой. Эх, и наедимся же мы с тобой! За все дни, что мы голодали в этом проклятом интернате, тьфу! — Он смачно сплюнул и продолжал: — Хватит с меня лука-порея и вонючей сушеной козлятины, а также всех наук, которые в одно ухо входят, а из другого выходят… Ну а что касается булавы короля Марко, то пусть повесят все луковицы вместо колокольчиков на шею этому иуде-дворнику.

Ночь была тихая и ясная. Зато мороз стоял страшенный. Откуда-то издалека доносился до нас заунывный вой. Волки это были или собаки, не знаю, но царившая вокруг тишина неимоверно усиливала этот звук, и мне казалось, что в нем таится страшная угроза неминуемой смерти. Каждый волос у меня на голове стоял дыбом, как щетина у дикого кабана.

— Не знаю, Крашник, удастся ли нам попробовать жареной свинины, — сказал я, — потому что боюсь, как бы Святой Никола не задул раньше времени свечу нашей жизни. Здесь попахивает не праздником, а кое-чем похуже.

— Чем же? — наивно спросил мой проводник. — Капустой или недожаренным луком?

— Нет, Крашник, я имею в виду волков… — начал было я, но он тут же меня перебил:

— Полно, браток! Этак недолго и с ума сойти от страха. Поверь, эти холмы я знаю, как собственный карман. Если б ты знал, сколько раз мне приходилось здесь бродить и днем и ночью, — успокоил он меня. — А что касается волков, то их уже давно здесь нет. Они ушли после того, как перерезали всех коз. Ведь это была их единственная еда. А теперь чем им питаться? Есть краснозем или пожухлую траву? Вот лисицы — те остались. И много кур у нас стащили, проклятые твари. Мы и капканы ставили и приманки с ядом подкидывали — ничего не помогло, ни одна не попалась. Так что не бойся, друг. Еще до полуночи мы будем дома.

Его слова меня не успокоили, однако я не хотел прослыть в его глазах трусом. Поэтому я сжал покрепче зубы, чтобы они у меня не стучали, и зашагал рядом с Пано, сам не зная куда. За всю мою жизнь мне еще никогда не приходилось ходить по столь глухим местам. Теперь мне казалось, что для меня было бы лучше остаться в интернате и отдаться на милость директора, чем ни за что ни про что расстаться с жизнью в такой чертовой дыре. Но возвращаться было поздно: колесо моей судьбы уже завертелось и остановить его я не мог.

Хотя мороз все крепчал, я его почти что не чувствовал. От быстрой ходьбы и непрерывно терзавшего меня страха все мое тело покрылось испариной. Только уши одеревенели от холода настолько, что я боялся, как бы они не сломались, если я ими нечаянно обо что-нибудь задену.

— Послушай, Крашник, а ты точно знаешь, что эта тропинка ведет в ваше село? А вдруг мы заблудились. Тогда нам до конца жизни не найти дорогу.

— Молчи ты, Фома неверующий! Коли я что говорю, можешь мне верить, как самому себе. Сколько раз мы с отцом ходили на базар… Да и в ту субботу, когда я убежал из интерната, — помнишь, наверное, этот случай? — я шел по этой тропе. Да что говорить? Я мог бы здесь пройти и с закрытыми глазами, мои ноги сами доведут меня до дому.

Крашник действительно не в первый раз удирал из интерната. Как-то в начале осени после уроков он внезапно исчез или, как было принято говорить у нас в интернате, испарился. Я сначала подумал, что он пошел в баню или в город за какими-нибудь покупками, но он не вернулся ни вечером, ни на следующий день. У меня в то время как раз была чесотка, и я решил, что он тоже чем-нибудь заболел и его положили в больницу. Но такой словно высеченный из камня парень, как Крашник, вообще не знал, что такое болезнь. Он просто затосковал по дому и побежал повидаться с родными. Вернулся он в понедельник рано утром, нагруженный сумкой, полной всевозможной еды. Там был целый каравай хлеба, два или три больших куска брынзы, дикие груши, яблоки и многое другое.

— Долго еще идти, Крашник? — спросил я, еле волоча ноги.

— От силы четыре часа, а может, и того меньше, — отрезал он.

Мне казалось, что мы идем уже часов десять, но деревни все еще не было видно.

— Если дедушка Ста́мен у себя, — сказал Пано, — мы зайдем к нему, согреемся и немного отдохнем. Старик он добрый, сам увидишь.

— А кто он такой? — спросил я с проснувшейся надеждой.

— Мельник. Его мельница вон в той балке. Если вода не замерзла, мы его обязательно застанем перед очагом, в его любимой позе — нога на ногу — и с обязательной фляжкой рядом. Выпить он любит. Да это и понятно. Он на мельнице всегда один. И в деревне у него никого нет.

В самом деле, вскоре мы спустились на дно оврага, где бурлила быстрая горная речка. Но на мельнице не было ни души. Ее черный силуэт еле выделялся в окружающей нас темноте.

— Разве этот пьянчуга усидит здесь в праздник! — сердито проворчал Крашник, явно недовольный тем, что мельница оказалась запертой. — Небось отправился в деревню к друзьям промочить пересохшее горло. Для него дороже всего на свете ракия. Он может прожить без хлеба и без мяса, но без крещеной влаги и без табака — ни за что.

Уже под полночь мы услышали вдали хриплый собачий лай, из чего я понял, что деревня уже где-то близко. А вскоре я действительно увидел несколько тусклых огоньков, мерцающих во тьме.

— Вот, браток, мы и у ворот рая! — с нескрываемой радостью воскликнул Пано. — Только мои уже видят свой третий сон.

Горцы, особенно скотоводы, обычно рано ложатся спать, но их сон чуток, как у зайца. Как принято говорить, они спят одним глазом. Поэтому стоило Пано постучаться в дверь, как изнутри почти сразу прозвучал заспанный мужской голос, словно исходивший из глубин пропасти:

— Кто там?

— Это я, папа, — задыхаясь от волнения, ответил мой товарищ. — Открой!

Человек откашлялся, что-то пробормотал и через несколько мгновений оказался перед нами на пороге дома с коптилкой в руке. Это был настоящий горец, высокий, немного сутулый, как и его сын, с густыми черными усами. «От этого бука, — подумал я, — и откололось полено по имени Пано».

— Бог мой, детки! — обрадовался он, не скрывая, однако, своего удивления. — Хотя в канун николина дня может произойти и не такое чудо. Откуда это вы, да еще в такой поздний час, сынок?

— Нас отпустили на три дня на каникулы. — Видно, Крашник наспех придумал эту неуклюжую ложь. — В нашей школе разместили призывников, а нам приказали идти по домам. Так что мы свободны.

В низких, с глиняным полом сенях нас уже ждала мать Пано, еще не совсем проснувшаяся, с заспанными, слезящимися глазами.

— Пано, сынок! — радостно воскликнула она, протягивая к нему дрожащие руки, и тотчас залилась слезами. — В такую ночь, в горах, когда вокруг бродят волки… Неужели в твоей голове нет ни капли разума, мой дорогой!..

Она охала, удивлялась, крестилась и благодарила доброго святого Николу за то, что он привел к ней сына живого и здорового. Только потом она заметила меня и спросила:

— А это твой товарищ? Кто он такой?

— Мы вместе учимся, — коротко ответил Пано.

— Так чего же вы стоите в сенях, как чужие? Проходите в комнату, ведь вы небось замерзли да и проголодались… Сейчас я вам приготовлю ужин. Устраивайтесь поудобнее.

Комнатка была похожа на небольшой ящик с черным от дыма потолком. Но зато здесь было тепло и уютно, хотя и попахивало потом. Под грязными одеялами из козьей шерсти лежали двое детей моложе Пано, его брат и сестра. Мой товарищ посмотрел на них, словно испытывал желание их разбудить, потом вынул из внутреннего кармана горсть слипшихся конфет и высыпал их на подушке между головами детей.

— Завтра они будут до потолка прыгать от радости, — тихо прошептал он.

Пано помолчал немного, затем, как будто очнувшись от сна, в который погрузился вместе со своими братом и сестрой, обратился ко мне.

— Садись, браток, — сказал он, указывая на угол циновки, часть бедняцкой постели, на которой спала его семья.

Тем временем его мать возилась в соседнем помещении, стучала посудой, звенела ножом и через некоторое время вошла к нам, неся в одной руке чугунную сковородку, полную жареной свинины, а в другой — два куска черного ячменного хлеба.

— Ешьте скорей, вы, странники, а затем сразу в постель. Небось измучились, шагая по этим проклятым холмам…

Мы не стали дожидаться повторного приглашения. Набросились на хлеб и свинину и без устали работали челюстями до тех пор, пока сковорода не опустела.

После такого царского ужина я уснул мертвым сном.

Когда мы проснулись, солнце стояло уже высоко, ярко освещая окрестности. День был чудесный, вокруг ни следа от серой, давящей городской обстановки. Здесь, в этих диких горах, человек мог привольно дышать, чувствовать, что он живет, и радоваться жизни. Деревню окружали холмы, дубовые леса с красными листьями, которые еще не унесли ветры; наверху — чистое, прозрачное небо. Странно, но на полях почти не было снега. Зима еще не успела расстелить здесь свое белоснежное покрывало.

Однако моя радость была недолгой.

Когда мы вошли в дом и сели завтракать, к нам присоединился отец Пано. Судя по соломинкам на его грубой домотканой одежде из козьей шерсти, он пришел из хлева, где кормил скот. Тяжелый вздох невольно вырвался из моей груди. «Наверно, и мой отец в эти часы подкладывает сено овцам и корове», — подумал я.

— А теперь, ребята, говорите правду, что за беда привела вас сюда в столь поздний час? — спросил Крашник-старший удивительно мягким для своего огромного роста голосом.

Как ни ласково он говорил, у меня кусок застрял в горле. «Ну, Пано, давай придумывай что-нибудь», — с надеждой посмотрел я на него, хотя и понимал, что шила в мешке не утаишь и нам придется сказать правду.

— Понимаешь, вчера… призывники… — растерянно залепетал Пано, покраснев как рак.

— Кормят вас все так же плохо? — спросил отец.

— Свинья не станет такое есть! — затараторил, как пулемет, Крашник-сын. — Капуста, лук-порей, сушеная козлятина, каждый день одно и то же.

— Все это так, ребята, все это так. — Крашник-отец говорил спокойно, стараясь ничем нас не обидеть, но внушительно. — Однако уж коли человек хочет чего-нибудь добиться и выбиться из той нищеты, в которой жили не по своей вине его отец, дед и прадед, он должен преодолеть многие препятствия… Вам подавай все сразу, а ведь так не бывает, не может быть. Человек рожден, чтобы бороться, всегда и везде. А вы? Соскучились — скорей домой, голодные — опять домой. Ну, скажем, ты, сынок, останешься здесь. Что же ты будешь делать? Чем жить? Земли у нас нет, коз нет, ничего нет. Вот и перебиваемся с хлеба на квас. Мне уже поздно что-нибудь менять в своей жизни, и я останусь здесь, но только для того, чтобы ты здесь не остался. Эх, мне бы твои годы! Но что делать, моя юность прошла безвозвратно.

Он замолчал, однако мне стало ясно, что Крашник-отец догадался о нашем намерении. Иначе ему незачем было читать нам эту нотацию.

Перед тем как уйти, он улыбнулся, погладил нас обоих своей тяжелой, но теплой рукой по голове и сказал:

— А теперь отдохните хорошенько. После обеда я вас отвезу в город.

Мы молча посмотрели ему вслед.