Разыгрывать колику было не столько трудно, сколько противно. На соседней койке лежала бабушка восьмидесяти пяти лет, которую, если Катя верно уловила из разговоров, знали уже во всех питерских больницах, потому что она в каждой из них побывала. Родственники были готовы для бабушки на многое, даже возили её несколько раз в легендарный Трускавец, но ей и Трускавец не помог. Почки неотвратимо разрушались, бабушка лежала на правом боку и почти всё время спала, а когда просыпалась, начинала слабо постанывать.

– Доченька… – иногда обращалась она к Кате, и та, уже зная, о чём будет просьба, подставляла ей судно.

В другом углу палаты лежала женщина, работавшая тепличницей. Это было, с одной стороны, хорошо, так как означало, что какие-то теплицы в пригородных совхозах ещё функционируют. С другой стороны, мордастая тётка ничем не напоминала тех мудрых и скромных тружениц, которых раньше так любили киношники, снимавшие «про народ».

– Пятрушка!.. – кричала она в столовой, если видела у кого-то в руках зелёный пучок. – А мы с ей работам!..

Кате захотелось придушить тётку в первый же вечер, когда стали рассказывать анекдоты, и тепличница тоже рвалась принять участие, но не решалась, потому что «Катенька тут у нас помоложе, при ней не могу». Катя тогда молча вышла за дверь и до отбоя не возвращалась. Потом ей посчастливилось услышать один из анекдотов, от которых так бдительно ограждали её девичью нравственность. Он был не смешным и абсолютно дебильным: две неуклюжие фразы, служившие предлогом для нескольких матерных слов.

Третья женщина готовилась к операции по удалению камня. Подготовка состояла в том, что она непрерывно вязала – торопилась закончить. Четвёртая, Катина ровесница, ничего не могла есть, только пила воду. Она не жаловалась на боль, просто лежала в постели и пыталась читать книжку, но через каждые три-четыре часа вставала, плелась к сестричкам и просила «вколоть». Катя видела, как её мутило от одного духа съестного. Остальная палата считала, что она проявляет силу воли и не посещает столовую, так как надумала похудеть.

Ходячий контингент гулял по длинному коридору, и каждый придерживал больной бок ладонью, и Катя с убийственной остротой чувствовала, что занимает чьё-то место, что из-за неё не может получить помощь человек, которому действительно необходимо лечение. Сама она если и испытывала лёгкий физический дискомфорт, то только потому, что тренированные мышцы не получали привычной нагрузки. Сначала она терялась в догадках, чего ради Плещееву понадобилось её сюда загонять, да ещё в обстановке строжайшего неразглашения. Когда по радио сообщили о «невероятно жестоком» убийстве Владимира Игнатьевича Гнедина и ранении гнединского телохранителя. Катя поняла всё.

Как раз в тот день, обвязав – такая уж мода была в урологическом отделении – поясницу тёплым платком, она средним шагом наматывала по коридору ежедневные километры, и её остановил молодой медик:

– Девушка, вы так не простудитесь? С короткими рукавами?..

– Нет, – сказала Катя. – Не простужусь. Она никогда не была особо привлекательной для мужчин, но доктор в ней, видно, что-то нашёл. Или просто решил развлечься от скуки.

– О-о… – Он по-врачебному решительно взял её левую руку и провёл пальцем по предплечью, по длинному ровному шраму, перечёркнутому едва заметными следами швов. – Господи, что это такое?

Катя пожала плечами. Разговор начал ей надоедать.

– Нож, – сказала она.

– Кошмар, – медик накрыл шрам ладонью. – До чего дожили, с ножом на девушку нападают!..

Катя снова пожала плечами. И нанесла удар ниже пояса.

– Вообще-то это я нападала, – сказала она. – Я в группе захвата работаю.

Уточнять, что в этой самой группе она была второе лицо, Катя не стала. Даже простое упоминание о месте её службы было патентованным средством от нежелательных кавалеров. Вот и доктор сразу как-то поскучнел и заторопился по неотложным делам. К вечеру, правда, он приободрился и сделал новый заход, но у Кати уже сидел Лоскутков, и врач, посмотрев на синеглазого красавца командира один раз, усох окончательно. Прошагал через холл, словно ничего не случилось, и больше не появлялся.

Кате, впрочем, было не до него. Саша от лица всей «Эгиды» принёс ей огромный термос с отваром шиповника и половину заставил немедленно выпить, утверждая, что это очень полезно. А потом, уже по собственной инициативе, учинил подробный допрос. Он желал знать всё: где и насколько сильно болит («Только не врать, а то я тебя знаю…» – и было полностью очевидно, что он мысленно испытывал все те страдания, которых не испытывала она). Вышел ли уже камешек, что показал рентгеновский снимок («Ты их тут прогни, чтобы ультразвук тебе сделали, а то есть такие, что рентгеном и не берутся. Может, мне с кем поговорить?..»). Какие делали процедуры, все ли есть лекарства и, главное, не надо ли чего раздобыть… Катя сидела рядом с ним на больничном диване, нахохлившись и разглядывая квадратики линолеума, и, наверное, в самом деле выглядела серьёзно больной.

Потому что обманывать Сашу было нечеловечески тяжело. Ещё тяжелей, чем даже отца. Потому что на самом деле желание у неё было только одно: обнять его, крепко-крепко уткнуться лицом ему в грудь и… что дальше, она плохо себе представляла. Наверное – разреветься. Она готова была разреветься и так, безо всяких объятий. И в особенности – потому, что знала заранее: не повернётся она к Лоскуткову и руки ему на плечи не вскинет. Просто не сможет. Она прошла слишком долгий путь, чтобы жить своей сегодняшней жизнью, и… похоже, на этом пути разучилась быть слабой, женственной, нежной… похоронила в себе что-то важное… что-то самое важное…

– Кать, ты в порядке?.. – спросил Саша и с беспокойством заглянул ей в лицо, и она сообразила, что перестала ему отвечать и просто сидит, отвернувшись и пришибленно съёжившись. – Кать, тебе плохо? Тебе, может, доктора?..

И вот тут она поднялась и молча ушла от него к себе в палату. Какие у него были глаза, когда она уходила. Несчастные, недоумевающие, беспомощные…

А в палате пахло густо заваренным кофе, и при Катином появлении две женщины на койке возле окна спешно сунули в тумбочку разломанную шоколадку и кружки с напитком, начисто противопоказанным по диете…

– Катюша, присоединяйтесь, – обрадовались они, увидев, что это не медсестра и, значит, разноса можно не опасаться.

Она лишь мотнула головой – голосу в данный момент никакого доверия не было. Легла, натянула на голову одеяло и вцепилась зубами в подушку…

Единственное, что нравилось Кате в «Костюшке», – это вид с верхнего этажа. Почти прямо за больницей начиналась промзона – разный авторемонт, автобусный парк, оптовый рынок и теплицы фирмы «Лето», – а дальше простирался аэропорт, и можно было смотреть, как взлетают и садятся самолёты. Всего красивее становилось вечером, когда зажигались прожектора, а стеклянные башни, все пять, наполняло таинственное свечение. Сегодня день был ужасающе тёмный и мрачный, но Катя всё равно пришла посмотреть. Пришла в самый последний раз. Завтра её должны были выписать.

Пузатый лайнер словно бы нехотя оторвался от бетонной полосы и почти сразу воткнулся в низкие войлочные облака – с высокого этажа было ещё заметнее, что они начинались совсем рядом с землёй. Астрономический полдень наступал в час дня. Иная летняя полночь бывала светлей.

Катя проводила глазами самолёт, и на поясе у неё ожил сотовый телефон. Она поднесла трубочку к уху:

– Да?

– Катя!.. – Наташин голос был полон отчётливых слез. – Катя, ты извини, я не знаю… я решила, что надо… мне Толя…

В «Эгиде» явно произошло нечто из ряда вон выходящее. Катя похолодела и резким жестяным голосом приказала:

– Отставить! Говори толком!..

– Там автобус, заложников захватили… – Наташа крепилась изо всех сил, но всё равно всхлипывала. – Александр Иванович вместо них пошёл… А потом стрелять начали, и автобус сгорел…

– Где? – только и спросила Катя, чувствуя, как отодвигаются в пустоту больничные стены. Она имела в виду – автобус и труп, но Наташа ответила:

– Будапештская, три… в ожоговом центре…

Дальше Катя слушать не стала, да Наташа больше ничего и не смогла бы ей сообщить. Катя выключила телефон и помчалась по лестнице вниз, одолевая один марш в два сумасшедших прыжка. Больным, даже близким к выписке, по лечебному заведению так носиться не полагается, но это не имело значения. Отправляясь в «Костюшку», Катя уличных вещей с собой не взяла: сюда её привезли на машине и обратно собирались увезти так же. Это тоже не имело значения. У неё всего барахла с собой было – зубная щётка, полотенце да чистые трусики, – и она не озаботилась заскочить за ними в палату. Как была в «пляжных» тапочках и спортивном костюме, так и вылетела наружу. Голова работала на удивление чётко и ясно.

Наташа сидела в запертой «Эгиде» совершенно одна, если не считать псов. «Не считать», впрочем, было бы затруднительно. Филя и Степашка дружно забрались на второй этаж, чего обычно не делали, но пользоваться безнаказанностью и бродить по коридору не захотели. Уселись против Наташи и стали смотреть. Двумя парами разумных вопрошающих глаз. Наташа не вдавалась в подробности дрессировки, но много раз слышала, что свирепых служебных собак нельзя гладить и баловать – от этого у них, мол, снижается злобность. Больше всего ей сейчас хотелось сесть между овчарками на пол, сгрести обоих злобных-свирепых-зубастых в охапку и ощутить их тепло.

А ещё перед ней светился дисплей и стоял телефон, да не просто телефон, а большой сложный агрегат со множеством функций, и это в квадрате и в кубе означало, что она не одна. И даже способна кое-что предпринять. Наташа отчаянно высморкалась и стала звонить в «Василёк». Она не могла бы назвать конкретную причину, заставившую её так поступить. Не считать же причиной общее ощущение, что Меньшов и «Эгида» были связаны гораздо плотнее и крепче, чем о том вслух говорилось…

Антона Андреевича не оказалось на месте, и она разыскала его, как и Катю, по трубке. Он куда-то ехал на своём «БМВ» – было слышно, как ворчал двигатель. Меньшов воспринял новость по обыкновению без эмоций, даже вежливо поблагодарил Наташу за сообщение, и она запоздало подумала, что, может быть, ошиблась и зря позвонила ему.

Положив трубку, она всё-таки не выдержала и уткнулась лбом в край стола рядом с клавиатурой. Там, наверное, уже все для Александра Ивановича кровь сдали, а она – здесь…

Она не подозревала о том, что минуту назад замкнула цепочку, которая в итоге должна была спасти Саше жизнь. Наверное, эта цепочка так или иначе замкнулась бы и без неё, но повезло именно ей.

…Её щеки коснулось сперва тёплое дыхание, потом – длинный влажный язык. Наташа открыла глаза. Злобный-свирепый Степашка стоял рядом с ней и неумело пытался утешить, а грозный-клыкастый Филя, опершись лапами, заглядывал через стол: получается ли у напарника, не надо ли чем помочь?.. Наташа съехала на пол и крепко обняла обоих страшилищ. Здоровенные псы сами прижимались к ней, облизывали её лицо и тихо поскуливали.

Женщина, которую Каролина доверчиво называла тётей, на самом деле никакой тётей ей не являлась. Ветви семьи разошлись ещё при царе, когда старший из братьев Свиридовых выиграл в лотерею домик с яблоневым садом и небольшим участком земли. Несколько лет домик гостеприимно вмещал всю родню и в особенности детей, которых привозили из Питера на необычайно вкусные яблоки. Потом сменилась власть и по-новому расставила приоритеты. Домик отобрали, его владельца (работавшего на Путиловском) объявили чуть ли не помещиком, и младшие братья, до тех пор очень завидовавшие старшему, на всякий случай перестали с ним знаться.

Несколько десятилетий спустя, годы этак в семидесятые, когда революционные страсти начали покрываться сказочным флёром и отходить в область детской литературы, были предприняты некоторые попытки к воссоединению. Однако дальше протокольных визитов вежливости дело не двинулось. Родственное чувство было слишком давно и слишком прочно утрачено.

Квартирные окна светились, но хозяйка дома довольно долго не подходила к двери.

– Кто?.. – не торопясь открывать, наконец спросила она.

– Тётя Жанна, это я, – подалась вперёд Каролина. Женщина неторопливо сняла цепочку, потом отперла замок. Она была облачена в длинный, почти до пяток, тёмный халат и отороченные мехом шлёпанцы. Строгая причёска уложена волосок к волоску, в левой руке – зажжённая сигарета.

– Здравствуйте, – сказал Снегирёв.

Жанна Петровна была отчасти похожа на Каролину. Та же тонкая кость, то же внутреннее изящество, которое большинству людей кажется признаком аристократического происхождения. Она с брезгливым любопытством рассматривала пару, стоявшую на темноватой площадке.

– Ну что? Нагулялась?.. – сказала она затем, обращаясь к «племяннице». – А это кто, спонсор? В своём кафе подцепила?

– Я… – жалко вздрогнув, начала было Каролина, но Снегирёв взял её сзади за локоть:

– Жанна Петровна, если вы не возражаете, Каролина хотела бы забрать свои вещи…

Насколько ему было известно, эти – громко сказано – вещи представляли собой всего-то спортивную сумочку. С немудрёными одёжками и девичьим бельишком. Плюс несколько книг, подобранных, когда в Кронштадте разгребали развалины.

– Так грех возражать, – усмехнулась Жанна Петровна и отступила в прихожую. – Забирайте, пожалуйста. Мне чужого не надо.

За её спиной виден был маленький коридор и часть комнаты. По стенам – книжные шкафы с полными собраниями Достоевского и Толстого (хозяйка была заслуженной учительницей и преподавала в школе русскую литературу с её радениями о душе). Кактусы на подоконнике. Никелированные бомбошки большой старой кровати… В стёклах шкафов отражался экран телевизора, передававшего интеллектуальную игру «Что? Где? Когда?». Каролина в комнате у «тётки» практически не бывала: та прожила почти всю жизнь одна и уединением своим дорожила до крайности. Родственница-квартирантка обитала на кухне, на раскладушке, и к семи утра, когда Жанна Петровна выходила варить себе кофе, раскладушка должна была быть сложена, бельё – убрано в кладовку, а кухня – проветрена…

Каролина расстегнула сапожки и пошла дальше в одних чулках. Снегирёв ограничился тем, что вытер ноги о половичок. Жанна Петровна лишь хмыкнула у него за спиной. Для того, чтобы сделать ему замечание, она была слишком интеллигентна.

В кухне на видном месте красовалась большая, со вкусом подобранная коллекция расписных ложек. Каролина не ночевала в этом доме уже больше недели, но не подлежало никакому сомнению, что все следы её пребывания исчезли уже в первые сутки отсутствия. Если этим самым следам вообще было позволено здесь возникать…

Каролина взялась было за ручку двери в кладовку.

– Не здесь, – сказала Жанна Петровна. – На балконе.

Каролина и Алексей повернули головы одновременно. Балкон выходил на южную сторону, как раз навстречу господствующим ветрам; снегопады, оттепели и заморозки последних нескольких дней покрыли его плотной грязноватой корой.

Из которой в самом деле торчала потерявшая форму синяя спортивная сумка.

– Когда я её вынесла, было сухо, – пожала плечами Жанна Петровна. – А потом, извини, я про неё просто забыла. И вообще, откуда я знаю? Тебя нет и нет, скажи спасибо, не выбросила…

Что ж, теперь Каролина могла проделать это сама. Причём не расстёгивая. Она не закричала и не заплакала, лишь молча прислонилась к стене. Снегирёв прошёл мимо девушки и открыл балконную дверь. Талый снег неохотно отпустил несчастную сумку.

– Не держите долго открытым, у меня кактусы, – предупредила Жанна Петровна. Затянулась сигаретой и насмешливо улыбнулась Каролине: – Подумаешь!.. Заедете сейчас со спонсором в магазин…

Снегирёв спиной вперёд покинул балкон и стал закрывать дверь. Увы, та упорно не слушалась. Сколько ни дёргал и ни тянул её Алексей, всякий раз дверь насмерть заклинивала, не дойдя до рамы сантиметров этак пяти. В конце концов что-то хрустнуло, и он показал Жанне Петровне поворотную ручку, оставшуюся в руке:

– Извините, уж больно хлипкая оказалась… Как делают, всё на соплях! Ну ничего! Завтра утречком звякнете в жилконтору, придут, всё быстренько сделают…

Поднял сумку, подхватил Каролину – и бодро двинул мимо остолбеневшей хозяйки на выход.

Уже в «Ниве» Каролина вытащила из сумки неузнаваемо разбухший, склеившийся томик Жюля Верна, и руки у неё затряслись.

– У тёти Фиры… знакомая в БАНе[64] работала, – искоса поглядывая на девушку, сказал Снегирёв. – Книги приносила сушить. Так что технология есть… откачаем.

Остальное содержимое сумки имело вид полностью непотребный. Каролина даже не пыталась разделить мокрый ком на отдельные предметы – так всё вместе и запихнула обратно. Алексей выцелил по курсу большой магазин, решил последовать мудрому совету Жанны Петровны и остановился:

– Пошли, принарядишься. Каролина мотнула головой:

– Заработаю сначала…

Они с Тарасом и так были должны «дяде Лёше» тьму денег – за курсы, куда Тарас как раз сегодня впервые отправился. Снегирёв расхохотался:

– А до тех пор голышом? Ой, мамочки. Стриптиз на дому, всю жизнь мечтал… А что, это мысль! При твоей-то фигурке!..

В наше время, когда почти все автомобилисты устремились на заработки, поймать машину несложно. Пролетев единым духом больничный двор, Катя Дегтярёва выскочила на Ленинский и подняла руку, и у поребрика почти сразу остановилась утратившая из-за грязи цвет «четвёрка».

– На Будапештскую, – сказала Катя, садясь. – Угол Фучика. И, я вас очень прошу, как можно быстрей…

– Сороковник, – немедленно отозвался водитель. Катя не торгуясь кивнула:

– Поехали.

Денег у неё с собой не было ни копейки, но возле ожогового центра наверняка присутствовала в полном составе «Эгида» – найдётся у кого стрельнуть… Однако водитель, мужчина в соку, успел оценить её тонкий спортивный костюм и промокшие тапки. А также полное отсутствие каких-либо сумочек и кошельков, лишь висящий на поясе маленький телефон. Какие выводы он из этого сделал, осталось навсегда его тайной. Он хохотнул и положил руку Кате на колено:

– А то натурой давай, отказываться не буду!..

Вот это была его большая жизненная ошибка. Сотрудники ГАИ впоследствии объяснили ему, как сильно ему повезло, что вообще остался в живых. Да он и сам это понял, причём в первую же секунду. Катя зашипела сквозь зубы, её ладонь цепко накрыла его кисть и, вписавшись в движение, сдёрнула с коленки, а потом резко подвернула внутрь. Мужчина заорал и дёрнулся следом за рукой, спасаясь от боли, но только для того, чтобы напороться шеей на Катины пальцы. Они аккуратно окольцевали трахею, и хватка была, как у плоскогубцев:

– Я сказала, поехали!..

– Пусти, пусти… – Хозяин «Жигулей» не смел ни вырываться, ни даже смотреть в белые глаза пассажирки. Катя выпустила его, и он сделал самое первое и естественное, что пришло ему в голову: мигом распахнул дверцу и выскочил вон из машины. Ключ остался торчать в замке зажигания. Катя без промедления забралась на водительское сиденье, и «четвёрка» фыркнула выхлопом, исчезая в автомобильном потоке.

Каролина всё-таки очень стеснялась тратить чужие деньги и управилась с покупками быстро. Алексей ещё заглянул в отдел, где торговали аудио-видео-техникой. Надежды, что Ваня Резников раздобудет ему полный «боекомплект» для ремонта, почти не осталось, и он сильно подозревал, что тёте Фире, увы, придётся смириться с чем-нибудь сугубо японским…

Телевизоры, стоявшие рядами на полках, работали почти все. По одному каналу крутили мультфильм, по другому – аргентинскую мыльную оперу. Примерно четверть телевизоров была настроена на питерскую программу и показывала новости. Звука не было, но Алексей увидел на экране знакомую улицу и присмотрелся внимательнее.

Пожарные заливали пеной бешено пылавший автобус. Пухлое белое озеро растеклось от одного поребрика до другого, люди в спецкостюмах и шлемах стояли в нём по колено, но страшное бензиновое пламя, чуть затаившись и отступив, снова и снова выбрасывалось языками сквозь разбитые окна…

Потом на фоне пожара возник корреспондент с микрофоном. «…И своими неуклюжими действиями, – прочёл по губам Снегирёв, – превратили его в прижизненный крематорий для пятерых юных, пытавшихся…»

Кадр сменился. Место трагедии стремительно покидала сверкающая огнями «Скорая помощь». За нею выруливали два больших внедорожника, и в один из них чуть не на ходу запрыгивал… Сергей Петрович Плещеев.

Эгидовский шеф присутствовал на экране всего долю секунды, но Скунс успел заметить выражение его лица, и дурное предчувствие охватило его сразу и плотно. За кем так помчался Плещеев, кого увозили на «скорой»? Кого-то из «юных, пытавшихся»?.. Ох, навряд ли… Алексей стал ждать, чтобы снова показали журналиста и хоть что-нибудь выяснилось, но сюжет был исчерпан. «А теперь о событиях более радостных», – беззвучно улыбнулась комментаторша дежурной голливудской улыбкой. Возникли красивые позолоченные интерьеры, взмахнул смычками оркестр… Дворянское собрание проводило очередной бал.

Когда Снегирёв отпер «Ниву» и они с Каролиной забрались внутрь, его внимание сразу привлекло деликатное попискивание компьютера. Алексей вытащил его из гнезда и раскрыл. Набрал пароль, и через секунду на зеленовато-сером экране возникли чёрные буквы. «Горчичник, это Бешеный Огурец. Выйди на связь».

Антон Андреевич Меньшов прибыл к ожоговому центру самым последним. Не хватало только поднятого по тревоге Ассаргадона, но тот мчался на своём «Леснике» издалека и притом через весь город, и чисто физически не мог ещё подоспеть.

Возле пандусов больницы стояли с выключенными моторами эгидовские внедорожники, а рядом – заляпанная грязью «четвёрка» и сине-белая гаишная «Вольво». Около «четвёрки» подтянутый майор Госавтоинспекции яростно распекал какого-то мужчину, которого Меньшов ни разу в жизни не видел.

– …Сотруднице Федеральной службы безопасности, находившейся при исполнении… – долетело до слуха.

Мужчина пришибленно топтался, явно ожидая как минимум вечного лишения водительских прав. А если по-крупному – то и тюремного срока. Он сглатывал и тёр шею, украшенную характерными пятнами.

Наконец гаишник брезгливо сунул владельцу «четвёрки» его документы и сделал недвусмысленный жест – катись, мол, к такой-то матери, и на глаза мне чтоб больше не попадался!.. Водитель юркнул в свои «Жигули» и, ещё плохо веря в спасение, минуты три не мог их завести, а майор подошёл к ожидавшему в сторонке Плещееву и крепко пожал ему руку:

– Если там кровь надо… или кожу, или что ещё… ты скажи, я своим свистну…

– Спасибо, Иван Анатольевич, – через силу улыбнулся эгидовский шеф. – Доктор говорит, вроде хватает пока…

Меньшов подошёл к ним, поздоровался.

– Ты, Серёжа, этому доктору… – говорить оказалось неожиданно тяжело, и Антон вздохнул. – В финансовом смысле… Ну, и всё прочее… Что достать… У меня всё-таки партнёры за рубежом…

В двух шагах от них стоял Семён Фаульгабер. Он держал на весу забинтованные руки: даже в специальных перчатках все пальцы и кисти с тыльной стороны у него обгорели до пузырей. Он не мог сам набрать номер на сотовой трубке, Игорь Пахомов справился с крохотными кнопками вместо него и придерживал аппаратик возле уха Кефирыча – тот громыхал в телефон на ужасающем «шварцдойче», мобилизуя своих многочисленных родственников в Казахстане. Меньшов невольно прислушался и уловил слово «кумыс». Другое слово, определённо отсутствовавшее в диалекте восемнадцатого века, было «спецрейс».

Возле кормы эгидовского джипа стояла Пиновская, и слышал ли кто другой, но Меньшов ещё не потерял тренированного диверсантского слуха и явственно разобрал, как «Пиночет» тихо и твердо проговорила:

– Ты как хочешь, Осаф, а моё мнение, что Храброва надо валить. Причём вне зависимости от Сашиного…

– Да? – Дубинин обнял Марину Викторовну за плечи, загораживая от стылого ветра. – И уже есть прикидки?..

Внутри джипа навзрыд плакала красавица Алла. Сегодня у неё был выходной, и Наташин звонок сдёрнул её с тренировки по шейпингу. Алла примчалась из Озерков на такси и вместе со всеми побежала сдавать кровь, но врачи завернули. Багдадский Вор сидел рядом с Аллой и кутал девушку в свою куртку. Алла безутешно прижималась к нему, он что-то шептал ей, целуя в макушку… Игорь Пахомов косился на них сквозь стекло.

– Саша однажды рассказывал, – проговорил вдруг Плещеев, – как их, зелёных курсантов, натаскивали со снайперской винтовкой. Мишень чёрт-те где, всё в снегу, холодина собачий и ветер мешает, он и так и этак – не получается! Тут подходит инструктор…

Иван Анатольевич заинтересованно слушал.

– И Сашка, – продолжал Плещеев, – ему нахально докладывает: рассеивание, мол, у винтовки слишком большое, лучшего результата не выжать. А инструктор, по обыкновению ни слова не говоря, «Калашникова» – ты представляешь, «Калашникова»! – к плечу, одиночным бах! – и в десятку… Было дело, Антон Андреевич?

– Ну… – Меньшов передёрнул плечами и не стал возражать. Он вдруг подумал о том, что они, словно древние язычники, ставили дымовую завесу на пути Сашиной смерти. Придёт старуха с косой, увидит веселье, решит, что напутала с адресом… и на всякий случай отвалит…

– Саша его ещё действующим застал, – кивнув на бизнесмена, сказал Ивану Анатольевичу эгидовский шеф. С майором Кузнецовым можно было говорить откровеннее, чем с большинством простых смертных. – Говорит, совершенно фантастическая была троица. Легендарная… Теперь таких нет.

Меньшов посмотрел на окна больницы. Одного из этой троицы он похоронил сам. А второго… Второй тоже знал Сашу в те далёкие времена. И для него командир эгидовской группы захвата так и остался навсегда салажонком… лопоухим вчерашним детдомовцем по кличке «Лоскут»…

Эта мысль, как иногда происходит, посетила Меньшова далеко не случайно. Потому что одновременно с нею у него в поясном чехольчике требовательно заверещал пейджер. Антон Андреевич нажал кнопку, прекращая нарастающий писк, и прочёл на маленьком дисплее одно-единственное слово: «Звал?»

Заведующий отделением уже понял, что эгидовцы, временами заглядывавшие в коридор, уберутся не скоро. Ещё он понял, что для своего сотрудника они расшибутся в лепёшку, причём во всех отношениях. Его слегка раздражало, что ЭТИМ (имелись в виду спецслужбы вообще) необходимое доставлялось по обыкновению на тарелочке, тогда как прочим больным… Однако парня, удивительно стойко сопротивлявшегося смерти, было искренне жаль. К тому же доктор обладал счастливым иммунитетом против профессиональной гордыни, так часто побуждающей отвергать помощь. Он очень обрадовался приезду Ассаргадона, о котором был премного наслышан. Вдвоём они удалились за дверь, на ходу обсуждая внутрикостные инъекции по Атясову. Тогда Меньшов завёл «БМВ» и быстро поехал сквозь сумерки к себе в офис. На Московский проспект.

Войдя в кабинет, он первым делом включил в углу большой и очень мощный компьютер, а вот свет зажигать не стал – просто уселся за стол. Ожидание, как он и предполагал, оказалось недолгим. Прошла, быть может, минута, и внутрь заглянул Витя Гусев. Меньшов даже впотьмах различил, что выражение лица у Утюга было… сложное.

– Антон Андреевич, – начал Витя, – там к вам…

Меньшову дослушивать не понадобилось, он кивнул:

– Пропусти.

Витя убрал голову, и почти сразу через порог шагнул человек, которого Меньшов не видел с лета девяносто второго, с того памятного дня на Канарах, когда этот человек приходил его убивать.

Скунс закрыл за собой дверь и сел в чёрное «компьютерное» кресло возле стола. Короткий серебряный ёжик переливался в тусклом свете, падавшем из окна. Меньшову показалось, что со времени их последней встречи Алексей нисколько не изменился.

– Как? – спросил Скунс, помолчав.

– Плохо, – отозвался Меньшов. – В живот из «ТТ». Много крови потерял. И ожоги… около пятидесяти процентов, бензиновые…

– Вытащить надеются?

Бывшим напарникам незачем было друг перед другом лукавить, и Бешеный Огурец ответил:

– Практически нет. – Подумал и добавил: – Катю, может, поэтому к нему и пустили.

Скунс покачал головой и вытащил из кармана миниатюрный «Псион». Положил рядом сотовый телефон. Достал гибкий кабель и подоткнул один конец к разъёму «Нокии»…

Бешеный Огурец протянул через стол руку и осторожно опустил крышечку, выключая крошку-компьютер. Скунс вскинул голову, и Огурец молча кивнул в угол, где тихонько шуршали на холостом ходу несчётные мегагерцы и гигабайты.

Скунс довольно долго смотрел ему в глаза. Потом сказал:

– Спасибо, Санек.

Сел за клавиатуру электронного чудища, перекинул с «Псиона» какие-то файлы и взялся за работу.

«Дорогой дон Педро! Моё вечное почтение, кабальеро…»

На сей раз послание не будет выписывать в мировой сети звериные петли, хороня следы и скрываясь от возможной погони. Оно кратчайшим путём улетит прямо к южным берегам Карибского моря, в солнечный портовый город на реке Магдалена.

«Приношу тысячу извинений за то, что так долго молчал, и всемерно спешу сообщить, что отныне считаю „Тегу“ Луиса Альберто Арсиньегу де лос Монтероса своим заклятым личным врагом…»

Оно будет запечатано тем двойным нераскрываемым шифром, при виде коего дона Педро, невзирая на обстоятельства, мгновенно извлекут отовсюду.

«Который, несомненно, заслуживает скорейшего избавления от бремени бытия…»

С деловых переговоров. Из-за карточного стола. Из женских объятий…

«Я только решусь попросить вас авансом об одном большом одолжении. Пусть, если угодно, это составит весь мой гонорар за работу. Как я слышал, в ваших благословенных Богом краях добывают Balsamum peruvianum, он же Balsamum indicum nigrum, он же Opobalsamum liquidum.[65] Дело в том, что мой близкий друг получил сегодня ожоги, которые врачи считают смертельными. Я очень хочу спасти этого человека. Скунс». Компьютер стиснул письмо до невидимой плотности, снабдил его маскирующей оболочкой и за долю секунды выстрелил в сеть.

Чтобы добраться в Колумбию, электронному письму даже при самых благоприятных условиях нужно время. Там его расшифруют, прочтут и примут решение. И опять время, потребное, чтобы ответ долетел обратно в заснеженную Россию, в город Санкт-Петербург…

А вот было ли время у Саши Лоскуткова, этого не знали ни Скунс, ни Бешеный Огурец. Они просто сидели и ждали. Их этому не требовалось учить.

Они не разговаривали друг с другом и света по-прежнему не зажигали, только экран компьютера ярко переливался в углу, да в окно (сквозь которое снаружи ничего нельзя было рассмотреть) проникали лучи уличных фонарей. Потом экран погас, экономя энергию и люминофор, и остались лишь фонари. Тогда Скунс вздохнул и со стуком поставил на стол бутылку «Синопской»:

– У тебя сын, говорят… Поздравляю.

– Спасибо.

– Как назвал?

Бешеный Огурец усмехнулся:

– А ты догадайся.

Поднялся, открьи шкаф и вытащил два стакана. Немного помедлил. Убрал стаканы назад. Открыл другой шкаф и откуда-то из глубины извлёк гитару в чехле. Очень, очень давно он не брал её в руки…

Скунс молча наблюдал за ним. Потом скрутил пробку, хлебнул из горлышка и пододвинул бутылку Бешеному Огурцу. Тот тоже глотнул раз или два и принялся подтягивать струны.

Бешеный Огурец пел очень тихо, словно молился. Время от времени он поглядывал на Скунса. Скунс молчал.

На последнем куплете Скунс негромко принялся подпевать, и Бешеному Огурцу показалось, что давнишняя песня стала звучать не так безнадёжно.

Ответ из Колумбии пришёл через три с половиной часа. «Querido amigo! Памятуя о нашей с вами ничем не запятнанной дружбе, я был весьма удивлён, что вы завели какой-то странный разговор об одолжениях и, того хуже, об авансах и гонорарах. Впрочем, amigo, я списываю ваши слова на то несомненно угнетённое состояние, в котором вы, должно быть, сейчас пребываете из-за прискорбного несчастья, постигшего вашего друга, и не сержусь. В любом случае я рад сообщить, что упомянутое вами находится уже в воздухе. Я лишь рискнул присовокупить от себя немного кашалотовой амбры, которую, по утверждению моего семейного доктора, в подобных случаях раньше также настоятельно рекомендовали. Когда вы получите это письмо, моя маленькая посылка, вероятно, успеет проделать немалую часть пути до Нью-Йорка. Там её перенесут на „Конкорд“ и доставят в Европу, а непосредственно к вам переправят частным самолётом из Швеции, прибывающим в ваш город во столько-то по местному времени. Пилота зовут Бенгт Хьялмарссон, и он без промедления вручит груз тому человеку, которого вы за ним пришлёте в аэропорт. Я очень надеюсь, что лекарство попадёт к вашему другу со всей мыслимой скоростью, и смиренно молюсь Пресвятой Деве, чтобы самолёт не задержался в пути из-за каких-нибудь сумасшедших, которым вздумается его захватить. А если уж такому суждено будет случиться, ибо всё в руце Божией, – чтобы на борту снова отыскался некто вроде вас, мой querido amigo… Энрике передаёт вам, кстати, горячий привет. Я неосторожно обмолвился ему о вашем скором прибытии, и он тоже сгорает от нетерпения… С наилучшими пожеланиями – дон Педро».

Дочитав, Скунс оглянулся на Бешеного Огурца, смотревшего на экран через его плечо.

– Встретишь?

Тот кивнул. И потом только спросил:

– А ты?

Скунс поднялся на ноги и не спеша потянулся:

– Так отрабатывать… А ещё здесь дел всяких немерено…