Тиффани покачала головой.

– Выходит, теперь ты винишь Каллаханов в том, в чем они, возможно, не виноваты.

– Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Пятнадцать лет назад Каллаханы чуть не застрелили меня. Это было незадолго до того, как Роуз сбежала с тобой. Думаю, она просто поняла, что больше не вынесет ничего подобного.

– А может, она просто не хотела огорчать тебя, признавшись, что разлюбила?

– Не говори так, Тиффани. Прошу тебя.

У него был такой вид, словно она только что нанесла ему сокрушительный удар. Ей следовало бы чувствовать удовлетворение, а не ком в горле из за того, что она снова причинила ему боль. Вскочив на ноги, Тиффани устремилась к двери, пока отец не заметил слезы у нее на глазах.

В дверях она помедлила.

– Я не больше твоего знаю, почему она уехала, – не оборачиваясь, сказала она. – Но знаю, почему хочу уехать я. Завтра я собираюсь предложить, чтобы ваше перемирие с Каллаханами стало постоянным и чтобы отныне обе семьи пользовались водой совместно. Ты согласишься?

– Я не соглашусь на совместное пользование водой, пока между нашими семьями не установится кровная связь, которая обеспечит для будущих поколений надежный доступ к воде. Твоя мать нашла единственно правильное решение, а я хочу, чтобы в обозримом будущем мои сыновья и внуки разводили скот на этой земле, которую мы любим.

Щеки Тиффани уже увлажнились, и она выскочила из столовой, думая только о том, чтобы найти укромное местечко и выплакать свое разочарование и досаду, прежде чем присоединиться к братьям. Она скользнула в первую же попавшуюся комнату. Ей не следовало задавать Франклину этот вопрос, ведь она уже знала ответ. Как и все остальные, он рассчитывал, что она выйдет замуж за Хантера. Как это может покончить с чьей то ненавистью? Скорее все станет еще хуже.

Едва она успела смахнуть с глаз слезы и осушить мокрые щеки, как за спиной раздался голос Франклина.

– Завтра сюда приедут Каллаханы. Прежде чем они появятся здесь, мне нужно знать, зачем тебе понадобилось изображать их экономку, – решительно произнес он.

– Я объясню им.

– Мне потребуются веские основания, чтобы впустить их в свой дом, Тиффани. С меня достаточно сюрпризов.

– Я хотела посмотреть сама, что они собой представляют, – сказала она. – Вряд ли они стали бы вести себя со мной естественно, учитывая вражду.

– Это все?

Тиффани могла бы остановиться на этом, но не стала.

– Нет. Главным образом я не хотела встречаться с тобой. Не думаю, что ты стал бы возражать, поскольку тоже никогда не проявлял желания встретиться со мной.

– Если бы не боялся, что ты расскажешь Роуз, я бы выложил все как на духу, – с отчаянием произнес он. – Но она не должна знать.

– Что?

Фрэнк не ответил. Как и следовало ожидать. Он просто не желает признавать, что никогда не любил свою дочь.

– Я ответила на твой вопрос, а теперь оставь меня одну.

Тиффани не слышала, как он вышел. Она демонстративно отвернулась, разглядывая комнату. Это был кабинет, скудно обставленный дубовой мебелью. На письменном столе, заставленном картинками в рамках, горела лампа. Заинтересовавшись, Тиффани взяла одну картинку и потрясенно замерла, увидев, что это вставленное в рамку письмо, написанное детскими каракулями, – ее письмо. Она взяла другое. Еще одно письмо к отцу, которого она любила и по которому скучала. Неужели он вставил их в рамки и все эти годы держал в своем кабинете? Вряд ли. Наверное, достал недавно из пыльной коробки, чтобы произвести на нее впечатление. Зачем? Чтобы показать, что он ее любит, хотя очевидно обратное.

Из ее глаз снова хлынули слезы. Боже, она не должна плакать сейчас, когда даже не знает, вышел ли он из комнаты. Она яростно сосредоточилась на убранстве кабинета, чтобы не дать воли эмоциям. На окнах висели бархатные драпировки цвета бургундского вина, любимого цвета ее матери. Неужели их выбирала еще Роуз? Взгляд Тиффани скользнул по книжному шкафу, шкафчику для напитков и пейзажам на стенах. Все они изображали сцены из жизни Запада, кроме одного, выделявшегося на фоне остальных. Ее глаза вернулись к нему и удивленно расширились. Это была зимняя сцена с девочкой, катавшейся на коньках на замерзшем пруду в городском парке. Это была она, Тиффани! Но мать никогда не говорила, что заказала ее портрет. Однако как еще Фрэнк мог получить его, как не от Роуз?

– Это работа лучшего художника Нью Йорка, – тихо сказал Франклин, проследив за ее взглядом. – Я нашел его, когда ездил туда в последний раз. Ему потребовалась целая зима, чтобы закончить. Ты не слишком часто каталась в том году.

– Ты был в Нью Йорке? – растерянно спросила она. – Почему ты не сказал этого раньше, когда я обвиняла тебя в том, что ты ни разу не приехал?

– Мне не следовало говорить это и сейчас, но, похоже, ты пребываешь в заблуждении, которое необходимо развеять. Твоя мать заставила меня пообещать, что я больше никогда не приеду в Нью Йорк. Я нарушил это обещание, но тайком от нее, иначе она перестала бы писать мне. Я не мог открыться даже тебе, опасаясь, что ты случайно проговоришься. Я живу ради ее писем, Тиффани. Это единственное, что у меня осталось. Ты сохранишь мой секрет?

– Ты все еще любишь ее?

– Конечно. И никогда не переставал любить. Как и тебя. И тем не менее ты выглядишь такой сердитой, что я даже боюсь обнять тебя. За все эти годы я и вообразить не мог, что ты подумаешь, будто мне нет до тебя дела, Тиффани. Я изливал свою любовь в письмах. Неужели ты не верила мне?

– Я перестала читать твои письма. Мне было слишком обидно, что ты ни разу не приехал вместе с мальчиками.

– Но я приезжал каждый раз, и еще несколько раз без них. Просто не решался подойти к вашему дому. Там вечно околачивался какой то тип, очевидно, охранник, нанятый твоей матерью, чтобы не подпускать меня близко. Это было чертовски несправедливо с ее стороны! Но я так хотел увидеть вас обеих, что менял облик, и однажды мне удалось пообщаться с тобой, просто ты не знала, что это я. Ты помнишь Чарли?

Тиффани пришлось сесть. Ее сознание заполнили воспоминания о дружелюбном пожилом джентльмене, которого она встречала в парке, где часто гуляла со своей подругой Марджори. Интересно, представился бы он ей вообще, если бы ему не пришлось выручать ее из беды? Это было в тот первый год, когда она училась кататься на коньках. Предполагалось, что при этом будет присутствовать Роуз, но она задержалась, и девочки решили попробовать сами.

Все, конечно, кончилось катастрофой. Без указаний матери Тиффани сразу же упала и растянула лодыжку. Чарли видел, как это случилось, и бросился на лед, чтобы отнести ее к горничной, которая сопровождала Тиффани в парке. Он казался более расстроенным, чем она сама. В следующий раз, встретив их с Марджори в парке, он поинтересовался, как нога, и рассказал несколько забавных историй о том, как сам однажды повредил ногу. За последующие годы было еще много историй. Став старше, Тиффани поняла, что ни одна из них не была правдивой. Чарли просто любил смешить людей, но такой уж он был: добрый, заботливый, всегда готовый помочь другому – такой, каким она хотела бы видеть своего отца…

Она посмотрела на него сейчас и увидела в его глазах слезы. Разрыдавшись, Тиффани бросилась в его объятия.

– О Боже, папа, как жаль, что ты не признался мне! Мне было так обидно думать, что тебе нет до меня дела!

– Извини, Тиффани, – сказал он, крепко прижав ее к себе. – Я хотел признаться… я бы непременно признался, если бы догадывался, что ты себе вообразила. – Он усмехнулся. – Неужели ты думаешь, что мне нравилось красить для этих поездок волосы под седину и терпеть после возвращения идиотские шуточки работников? Они называли меня сивым! Ты хоть представляешь, как это оскорбительно?

Тиффани понимала, что отец всего лишь пытается облегчить угрызения ее совести. Ведь она так ужасно обращалась с ним с момента приезда. И все же ему удалось заставить ее смеяться!

Глава 46

У Тиффани было только одно вечернее платье из бледно голубого шелка, в которое она облачилась с помощью Анны, готовясь к обеду, обещавшему быть весьма неприятным. Тиффани даже не стала распаковывать это платье у Каллаханов, поскольку не могла бы надеть его в их доме. Даже если бы для этого нашелся повод, оно было слишком дорогим, чтобы Дженнифер Флеминг могла себе его позволить. Это было одно из ее старых платьев, вот почему оно оказалось в чемодане с менее ценными вещами. К платью полагались шелковые туфли в тон. И наконец она смогла снова надеть свои драгоценности. На ее пальцах, запястьях, на шее, в ушах, даже в элегантной прическе сверкали сапфиры. Каллаханы могут думать, что они знают ее, но они ошибаются. Сегодня вечером не будет и следа от Дженнифер Флеминг.

Она присоединилась к братьям в гостиной, где они дожидались приезда гостей. При виде ее сверкающего великолепия Рой рассмеялся.

– Мы что, каким то чудом перенеслись в Нью Йорк? Знаешь ли, здесь незачем наряжаться к обеду.

– Знаю. Моя горничная называет это боевыми доспехами.

– Хорошо хоть здесь нет мамы и некому заставить нас нацепить парадную одежду, – заметил Сэм. – Это был настоящий ад, Тифф, каждый вечер в Нью Йорке переодеваться к обеду.

– А что, ожидается сражение? – поинтересовался Сэм, заинтригованный словом «доспехи».

– Учитывая, на что я собираюсь подбить Каллаханов, да.

Они уже знали, что она задумала. И знали, что ее разногласия с отцом разрешились. Собственно, они даже взяли на себя часть вины за ее заблуждение, поскольку держали в секрете, что Фрэнк всегда приезжал с ними в Нью Йорк. Все это выяснилось за завтраком, который стал чудесным семейным событием и был бы еще совершеннее, если бы Роуз была с ними.

В комнату вошел Фрэнк и остановился как вкопанный.

– Боже, как ты похожа на нее, когда так одета.

Тиффани усмехнулась.

– Неужели мама заставляла тебя каждый вечер переодеваться к обеду?

– Нет, всего лишь несколько раз в неделю. Вообще то ей нравилось иногда расслабиться. Но тебе следовало предупредить нас, что сегодняшний прием будет официальным.

– Вовсе нет. Если бы мы все вырядились, как в высшем обществе, Каллаханы почувствовали бы себя неловко. А это, – она указала на свое платье, – всего лишь простейший способ показать им, что я совсем не та экономка, которая жила в их доме… на тот случай, если они действительно думают, что я похожа на нее.

Снаружи донесся топот копыт, и Тиффани ощутила тревогу. Интересно, Хантер счел нужным приехать? Наверное, нет, учитывая, каким разгневанным он выглядел, когда она видела его в последний раз. Но ей нужен только Закери, чтобы обсудить важные вопросы. И она не одна. С ней ее семья. Ей незачем нервничать. Она не двинулась с места, стоя между Сэмом и Роем, а отец пошел к двери, чтобы впустить врага.

– Иисусе, Фрэнк, из чего это у тебя пол? – донесся из холла голос Закери.

– Из мрамора.

– Работа твоей жены, да? Он не треснет, если мы ступим на него?

Неужели за двадцать лет соседства нога Каллахана ни разу не ступала на порог этого дома? Хотя Фрэнк, наверное, тоже никогда не был в их доме. Какая нелепая вражда!

Закери вошел в гостиную, неся свою жену на руках, и первое, что сказала Мэри, увидев Тиффани в элегантном наряде, было:

– Как я понимаю, обед вы сегодня не готовили?

Следующим вошел Коул с костылями Мэри в руке и при виде Тиффани застыл на месте. Джон оттолкнул его, чтобы пройти, но затем тоже остановился.

Тиффани несколько успокоилась, потому что с ними не было Хантера. Но возможно, ей не следовало надевать вечернее платье. Она не собиралась удивлять всех так сильно, просто хотела подчеркнуть, не облекая в слова, тот факт, что она не предназначена для жизни на ранчо в Монтане.

Она вежливо обратилась к Мэри.

– Добро пожаловать на ранчо Уорренов. У моего отца отличная кухарка.

– Теперь для нас будет готовить этот парнишка из Баффало, – сообщил Закери, усадив Мэри на ближайший стул.

– Моя мать прислала несколько поваренных книг. Возможно, они пригодятся Эндрю.

– Вы очень добры, – сказала Мэри.

– Вовсе нет. А теперь, пожалуйста, позвольте мне извиниться за…

Она осеклась, услышав снаружи поросячий визг. Они привезли Макса? Какой великодушный жест после того, что она сделала! Радостно улыбнувшись, Тиффани извинилась перед присутствующими и поспешила наружу. Она нашла Максимилиана привязанным к перилам веранды и подхватила его на руки, даже не задумавшись о своем наряде.

– Значит, Рыжик еще здесь? Еще не совсем исчезла?

Резко повернувшись на звук знакомого голоса, Тиффани впечаталась губами в губы Хантера. Конечно, он помог этому, схватив ладонью ее за шею и притянув к себе. Но Тиффани не остановила его, слишком остро сознавая, что, возможно, в последний раз ощущает вкус его губ. Это сделало поцелуй горько сладким!

Хантер притянул ее ближе, и поросенок, зажатый между ними, протестующе взвизгнул, приведя Тиффани в чувство. Она поспешно отстранилась, возбужденная и раскрасневшаяся. Этого не должно было случиться, она не должна была позволять этого! Предполагалось, что она создаст впечатление, что Дженни – Рыжик, как он называл ее, – исчезла. Ее не существует. И если он рассчитывал найти ее здесь, то ошибался!

– Спасибо, что привез мне Макса, – вежливо сказала она.

– Пришлось. Когда ты исчезла, он решил, что может занять мою комнату.

– Правда?

– Я впустил его вчера, но одной ночи оказалось достаточно. По какой то причине он решил, что может спать в моей постели. Неужели ты позволяла ему такие фокусы?

– Я не возражала, – призналась Тиффани, почесывая Макса за ухом. – У меня никогда не было домашнего любимца, не считая котенка, которого я однажды принесла домой. Но он сбежал, прежде чем я успела привыкнуть к нему. Ты не мог бы отвязать его, чтобы я внесла его внутрь? – Она не решилась выпустить поросенка из рук, опасаясь, что Хантер снова попытается обнять ее.