Утер не преувеличивал: госпожу Игрейну действительно хорошо стерегли. Их с мужем поселили во дворце, к западу от королевских покоев, и двор был полон корнуэльцев, все – при оружии. В прихожей тоже были вооруженные воины, а в самой спальне – с полдюжины женщин. Когда мы вошли, старшая из них, седая женщина с обеспокоенным лицом, кинулась мне навстречу.

– Принц Мерлин!

Она преклонила передо мной колени, глядя на меня с почтением и страхом, потом повела меня к кровати.

Комната была теплой и ароматной. В лампах горело душистое масло, в очаге – яблоневые дрова. Кровать стояла возле стены, напротив очага. Подушки были серого шелка с золотыми кисточками, а покрывало богато расшито цветами, фантастическими зверями и крылатыми существами. Это была первая комната женщины, в которой мне пришлось побывать, не считая комнаты моей матери, с простой деревянной кроватью, резным дубовым сундуком и прялкой, с потрескавшимся мозаичным полом.

Я подошел и встал в ногах кровати, глядя на жену Горлойса.

Если бы меня спросили, какова она, я не смог бы ответить. Кадаль говорил, что она красива, и я видел голодное лицо короля, поэтому знал, что она привлекательна; но сейчас, стоя в душистой комнате и глядя на женщину, что с закрытыми глазами лежала на серых подушках, я ее не видел. Не видел ни комнаты, ни бывших в ней людей. Видел лишь, как полыхает и пульсирует свет, словно в хрустальном шаре.

Не отводя глаз от лежавшей на постели королевы, я сказал:

– Одна из женщин останется здесь. Остальные пусть выйдут. И ты тоже, господин мой.

Он вышел без разговоров, вытолкав перед собой женщин, словно стадо овец. Та из них, что встретила меня, осталась у ложа своей госпожи. Когда дверь закрылась, женщина на постели открыла глаза. Наши взгляды встретились, и несколько мгновений мы молчали. Потом я спросил:

– Чего ты хочешь от меня, Игрейна?

Она ответила твердо, не пытаясь увильнуть от прямого ответа:

– Я послала за тобой, принц, потому что мне нужна твоя помощь.

– Из-за короля.

– Так ты уже знаешь? – спросила она напрямик. – Когда мой муж позвал тебя сюда, ты сразу догадался, что я не больна?

– Догадался.

– Значит, ты понимаешь, что мне от тебя нужно.

– Не вполне. Скажи, разве ты до сих пор не могла поговорить с самим королем? Это избавило бы его от многих мучений. И твоего мужа тоже.

Ее глаза расширились.

– Как я могла с ним поговорить? Ты шел через двор?

– Да.

– Значит, видел солдат моего мужа, вооруженную стражу… Что было бы, если бы я говорила с Утером? Не могла я ответить ему открыто, а если бы встретилась с ним тайно – хотя это невозможно, – через час об этом знало бы пол-Лондона. Конечно, я не могла ни поговорить с ним, ни передать послание. Молчание было моим единственным спасением.

– Если бы в послании говорилось, что ты верная и преданная жена и что королю следует поискать любви в другом месте, такое послание можно было бы передать ему в любое время, с любым посланцем.

Она улыбнулась. Потом опустила голову.

Я вздохнул:

– А-а. Именно это я и хотел знать. Ты честна, Игрейна.

– А что толку лгать тебе? Я много о тебе слышала. И не так глупа, чтобы верить всему, что говорится в песнях и легендах, но ты умен, холоден и мудр, и говорят, что не любишь никого из женщин и не служишь никому из мужчин. Значит, ты можешь слушать и судить. – Она опустила взгляд на свои руки, лежавшие поверх покрывала, потом снова подняла глаза на меня. – Но я верю, что ты видишь будущее. Скажи, что меня ждет.

– Я не старая гадалка. Ты послала за мной ради этого?

– Ты знаешь, ради чего. Ты единственный человек, с кем я могу поговорить наедине, не возбуждая гнева и подозрений у мужа, – и ты вхож к королю.

Это была всего лишь юная женщина, лежавшая в постели, а я стоял над ней; и все же она казалась королевой, дающей аудиенцию. Она посмотрела мне в глаза.

– Король уже говорил с тобой?

– В этом не было нужды. Все знают, из-за чего он томится.

– А ты расскажешь ему о том, что только что узнал от меня?

– Это зависит от обстоятельств.

– Каких? – спросила она.

– От тебя самой, – медленно ответил я. – До сих пор ты вела себя разумно. Если бы ты не была столь осторожна в своих речах и поступках, это могло бы привести к крупным неприятностям, даже к войне. Насколько я понимаю, ты ни на миг не оставалась одна и без охраны, стараясь все время быть на виду.

Она молча взглянула на меня, вскинула брови.

– Ну конечно!

– Большинство женщин на твоем месте не смогли бы устоять, госпожа Игрейна. Тем более если бы желали того же, чего желаешь ты…

– Я не «большинство женщин»! – сказала, как выстрелила.

Внезапно села, отбросив назад темные волосы, и откинула одеяла. Пожилая женщина схватила длинное синее платье и подбежала к ней. Игрейна набросила его на плечи, поверх белой ночной сорочки, вскочила с постели и беспокойно подошла к окну.

Стоя, она оказалась высокой для женщины, и фигура ее могла бы взволновать и менее пылкого человека, чем Утер. Длинная, тонкая шея, грациозно посаженная головка. Распущенные темные волосы струились по спине. Глаза – синие, не голубые, как у Утера, а темно-синие кельтские глаза. Гордый рот. Очень красивая – и отнюдь не игрушка для мужчины. «Если Утер хочет ее, – подумал я, – ему придется сделать ее своей королевой».

Она остановилась, не дойдя до окна. Если бы подошла к окну, ее могли бы увидеть со двора. Нет, эта дама головы не теряет…

Обернулась.

– Я дочь короля, из рода королей. Разве ты не видишь, что довело меня до подобных мыслей? Не видишь? – страстно повторила она. – В шестнадцать лет меня выдали замуж за владыку Корнуолла. Он хороший человек, я чту и уважаю его. И пока не приехала в Лондон, уже наполовину смирилась с тем, что мне придется исчахнуть и умереть там, в Корнуолле. Но он привез меня сюда, и здесь это случилось. Теперь я знаю, чего хочу, но мне, жене Горлойса Корнуэльского, это недоступно. Мне ничего не остается, как ждать и молчать, ибо от моего молчания зависит не только моя честь, но и мужа, моего дома, а также безопасность королевства, за которое умер Амброзий и которое сам Утер только что скрепил огнем и кровью.

Она резко сделала шага два, потом вернулась обратно.

– Я не какая-нибудь мерзавка Елена, ради которой люди сражались, гибли, разоряли королевства. Не хочу стоять на стене и ждать, кому из могучих героев я стану наградой. Не могу обесчестить ни Горлойса, ни короля в глазах людей. А если явлюсь к нему тайком – тогда обесчещу себя в своих глазах. Я женщина, страдающая от любви, да. Но я еще и Игрейна Корнуэльская!

– И ты, значит, намерена ждать, когда сможешь прийти к нему с честью, как его королева? – холодно спросил я.

– А что мне остается?

– Значит, так ему и передать?

Она ничего не ответила.

– Ты позвала меня затем, чтобы я предсказал будущее? Чтобы узнать, сколько осталось жить твоему мужу?

Она снова промолчала.

– Игрейна, это все сводится к тому же. Если я передам Утеру, что ты любишь и хочешь его, но не будешь принадлежать ему, пока жив твой муж, – как ты думаешь, долго ли после этого будет жить Горлойс?

И опять она ничего не сказала. «Тот же дар – умение молчать», – подумалось мне. Я стоял между нею и очагом и видел, как пламя бьется вокруг нее, струится вверх по белой сорочке и синему платью, как свет и тени переливаются волнами, как бегущая вода или трава под ветром. Пламя взметнулось; моя тень упала на нее, разрослась, поползла вверх, встретилась с ее тенью и соединилась с ней, так что на стене за спиной Игрейны встал не красно-золотой дракон, не падучая звезда с сияющим хвостом, но огромная туманная тень из воздуха и тьмы, созданная пламенем. И когда пламя опало, она опала вместе с ним, уменьшилась, усохла и оказалась вновь всего лишь тенью Игрейны, женщины тонкой и прямой, как меч. А там, где стоял я, не было ничего.

Она шевельнулась, и свет лампы вновь сделал комнату теплой и реальной, пахнущей яблоневыми дровами. Игрейна смотрела на меня – в лице ее появилось нечто новое, чего раньше не было. Наконец она произнесла ровным голосом:

– Говорила же, что от тебя ничто не укроется. Хорошо, что ты высказал это вслух. Я и сама думала об этом. Но надеялась, что, послав за тобой, я смогу снять вину с себя и с короля.

Когда темная мысль облекается в слова, она выходит на свет.

– Если бы ты поступала, как обычная женщина, давно могла бы утолить свое желание, точно так же как и король, поступай он, как обычный мужчина.

Я остановился. В комнате было абсолютно тихо, и я вновь заговорил – не задумываясь, слова приходили ко мне ниоткуда, ясными и отчетливыми.

– Если хочешь, я могу подсказать, как принять любовь короля, поступая так, как положено тебе, не роняя ни своей, ни его чести, ни чести своего мужа. Если я скажу, как это сделать, ты согласишься принадлежать ему?

Пока я говорил, глаза ее расширились и вспыхнули. Но она все равно ответила не сразу, сперва поразмыслила.

– Да.

Голос ее был ровным, и я ничего не мог по нему распознать.

– Если ты будешь повиноваться, я могу сделать это для тебя, – сказал я.

– Что я должна делать?

– Значит, ты обещаешь мне это?

– Слишком торопишься, – сухо сказала она. – Или ты сам заключаешь сделки, не узнав, что от тебя потребуют?

Я улыбнулся:

– Нет. Ну что ж, слушай. Когда ты притворилась больной, чтобы призвать меня к себе, что ты сказала служанкам и мужу?

– Только что мне плохо и я не хочу никого видеть. Что, если я должна завтра быть на коронации вместе с мужем, мне нужно сегодня поговорить с врачом и принять какое-нибудь лекарство. – Она улыбнулась, немного криво. – Я сделала это еще и затем, чтобы не сидеть на пиру рядом с королем.

– Хорошо. Скажешь Горлойсу, что ты беременна.

– Беременна?!

Казалось, Игрейна в первый раз за все это время была потрясена. Она уставилась на меня.

– Такое ведь может быть? Он, конечно, стар, но я думал…

– Может. Но я… – Игрейна прикусила губу. И через некоторое время сказала, уже спокойно: – Продолжай. Я просила совета и должна его выслушать.

Мне еще никогда не доводилось встречаться с женщиной, перед которой не приходилось подбирать слова и с которой можно было говорить так, как я говорил бы с мужчиной.

– У твоего мужа нет причин подозревать, что ты беременна не от него самого. Поэтому скажи ему это и что ты боишься, что, если долее останешься в Лондоне, с ребенком что-нибудь случится из-за всей этой болтовни и знаков внимания короля. Скажешь, что ты желаешь уехать сразу после коронации, не хочешь идти на пир, потому что король выставит тебя перед гостями, а все будут глазеть на тебя и шептаться. Завтра вы с Горлойсом и всеми корнуэльскими отрядами уедете из Лондона до того, как ворота закроют на ночь. Утер узнает об этом только после пира.

– Но… – она вновь уставилась на меня, – это ведь безумие! Мы могли бы уехать в любой день за эти три недели, если б не боялись навлечь на себя гнев короля. Нам придется остаться здесь, пока он не даст нам дозволения. Если мы уедем таким образом, под каким бы то ни было предлогом…

Я остановил ее.

– В день коронации Утер ничего сделать не сможет. Ему придется остаться здесь до конца празднеств. Неужели ты думаешь, что он посмеет так оскорбить Будека, Мерровия и других королей, что собрались здесь? Прежде чем он сможет выступить, вы уже вернетесь в Корнуолл.

– Но потом он все равно выступит! – Она нетерпеливо взмахнула рукой. – И будет война. Как раз тогда, когда следовало бы строить и восстанавливать, а не жечь и разрушать. Победить в этой войне король не сможет: если он одержит победу на поле боя, то потеряет преданность Запада. Так или иначе, а Британия снова будет расколота и рухнет во тьму.

Да, королева из нее получится. Она стремилась к Утеру не меньше, чем он к ней, и все же не утратила способности думать. Она умнее Утера, голова у нее ясная, и, еще похоже, сильнее его духом.

– О да, конечно выступит, – сказал я, подняв руку. – Но выслушай меня. Я поговорю с королем перед коронацией. Он будет знать, что рассказанное тобой Горлойсу неправда, а также и то, что это я посоветовал тебе вернуться в Корнуолл. Он сделает вид, что ужасно разгневался, и прилюдно поклянется отомстить за оскорбление, нанесенное ему Горлойсом на коронации… И как только празднества окончатся, он соберется последовать за тобой в Корнуолл…

– Я не поняла тебя. Продолжай.

Она спрятала руки в рукава синего платья и скрестила их на груди. Госпожа Игрейна была вовсе не так спокойна, как хотела казаться.

– И что же потом?

– Ты окажешься дома, в безопасности. Твоя честь и честь Корнуолла не пострадают.

– Да, в безопасности. Я буду сидеть в Тинтагеле, а там до меня даже Утер не доберется. Мерлин, ты видел эту крепость? Высокие, неприступные береговые утесы и узкий каменный мост – единственный путь, которым можно попасть на остров, где стоит замок. Мост так узок, что по нему можно идти только в одиночку, и лошадей ведут в поводу. Тот конец моста, что выходит на берег, охраняет еще одна крепость, стоящая на главном утесе, а в замке есть вода и запасы еды на год. Это надежнейшая крепость во всем Корнуолле. Ее нельзя взять приступом, к ней нельзя подойти с моря. Если ты хочешь, чтобы я вовеки не досталась Утеру, лучшего места не найти.

– Я об этом тоже слышал. Стало быть, Горлойс туда тебя и отошлет. Если Утер последует за ним, неужели ты думаешь, госпожа моя, что Горлойс согласится год просидеть с тобой там, словно зверь в ловушке? И смогут ли его отряды находиться с ним там?

Она покачала головой.

– Если нет, его нельзя использовать в качестве опорного пункта.

– Все, что можно сделать, – переждать осаду.

– Тогда ты должна убедить его, что если он не хочет сидеть в четырех стенах, пока войска Утера разоряют Корнуолл, то должен быть в другом месте, там, где может сражаться.

Она стиснула руки:

– Он так и сделает. Не станет выжидать и прятаться, пока Корнуолл будет страдать. Но я не понимаю, чего ты хочешь, Мерлин. Если ты пытаешься спасти от меня своего короля и королевство, так и скажи. Я могу и дальше притворяться больной, и в конце концов Утеру придется отпустить меня домой. И мы сможем вернуться в Корнуолл без обид и кровопролития.

– Ты сказала, что будешь слушать, – резко сказал я. – Времени мало.

Она вновь застыла.

– Я слушаю.

– Горлойс запрет тебя в Тинтагеле. Куда поедет он сам, чтобы встретить Утера?

– В Димилиок. Это в нескольких милях от Тинтагеля по берегу.

– Хорошая крепость и удобный плацдарм. Но что тогда? Ты думаешь, Горлойс не станет сражаться?

Она подошла к очагу и села. Я увидел, как она стиснула руками колени, чтобы пальцы не дрожали.

– И ты думаешь, король явится ко мне в Тинтагель, будет там Горлойс или нет?

– Если ты сделаешь все, как я сказал, вам с королем удастся поговорить и утешить друг друга. И никто об этом не узнает.

Она резко вскинула голову.

– Нет, – продолжал я. – Это ты предоставь мне. Здесь вступает в дело магия. В остальном доверься мне. Тебе надо только добраться до Тинтагеля и ждать. Я приведу к тебе Утера. И обещаю тебе, ради короля, что он не будет сражаться с Горлойсом и что после того, как вы с ним встретитесь в любви, Корнуолл обретет мир. Что до того, как все произойдет, – это в руке Божией. Я могу сказать тебе только то, что знаю. Та сила, что сейчас во мне, – от Него, все мы в Его власти, и Он волен творить или разрушать. Но могу сказать тебе, Игрейна, что я видел яркое пламя и в пламени – корону и меч, стоящий на алтаре, подобно кресту.

Она быстро встала, и впервые за все время я увидел в ее глазах тень страха. Открыла рот, словно собираясь заговорить, потом снова стиснула губы и повернулась к окну. Снова остановилась, не дойдя до него, но я увидел, как она подняла голову, словно задыхаясь. Ей не хватало крыльев. Если она провела юность в Тинтагеле, неудивительно, что ей хочется научиться летать.

Игрейна подняла руку, отвела волосы со лба и заговорила, глядя в окно, не оборачиваясь ко мне:

– Сделаю, как ты говоришь. Если я скажу ему, что жду ребенка, он отвезет меня в Тинтагель. Там рождаются все герцоги Корнуолла. А после мне придется довериться тебе. – Она обернулась и взглянула на меня, уронив руки. – Если мне удастся хотя бы поговорить с ним… только поговорить… Но если ты из-за меня принесешь кровопролитие в Корнуолл или смерть моему мужу, я проведу остаток жизни, молясь всем богам, чтобы и ты, Мерлин, погиб, преданный женщиной.

– Согласен на это. А теперь мне пора. Не могла бы ты послать со мной кого-нибудь? Я приготовлю и пришлю тебе питье. Это будет всего лишь маковый отвар, так что можешь спокойно выпить его.

– Возьми Ральфа, моего пажа. Ты увидишь его за дверью. Это внук Марсии, ему можно доверять так же, как ей.

Она кивнула пожилой женщине, которая уже направилась к двери, чтобы отворить ее мне.

– Тогда я передам тебе весть через него с моим слугой Кадалем. А теперь – спокойной ночи.

Когда я уходил, она неподвижно стояла посреди комнаты, озаренная пламенем.