Как только я увидел Утера, я понял, что Кадаль прав. Дело дрянь.

Мы приехали в Лондон в канун коронации. Было поздно, городские ворота заперты, но, похоже, насчет нас отдали соответствующие распоряжения: нас пропустили без разговоров и отвели прямо в замок, где расположился король. Мне едва дали сменить заляпанные грязью дорожные одежды и тут же отвели в его спальню. Слуги мгновенно исчезли, оставив нас наедине.

Утер уже переоделся на ночь. На нем было длинное ночное платье темно-коричневого бархата, отделанное мехом. Его высокое кресло стояло у очага, где полыхали огромные поленья, а на табурете рядом с креслом – пара кубков и серебряный графин с пробкой, из-под которой струился пар. Я по запаху узнал вино с пряностями и сглотнул – в горле у меня пересохло. Но король мне вина не предложил. Он не сидел у огня, а беспокойно расхаживал по комнате взад-вперед, точно зверь в клетке, а по пятам за ним ходил его волкодав.

Как только дверь за слугами закрылась, он сказал резко, как когда-то:

– Ты, однако, не торопился!

– За четыре дня? Надо было послать коней получше.

Это заставило его прикусить язык. Он не ожидал ответа. Но сказал достаточно вежливо:

– Это лучшие кони в моих конюшнях.

– Ну, тогда нужны были крылатые кони, чтобы мы приехали быстрее, государь. И железные люди. Двоих пришлось оставить в дороге.

Но Утер уже не слушал. Снова погрузился в свои мысли и принялся беспокойно расхаживать. Я наблюдал за ним. Он похудел и двигался легко и проворно, как голодный волк. Глаза у него запали от недосыпания, и еще появилась привычка, которой раньше я за ним не замечал: он не знал, куда девать руки. Он то сцеплял их за спиной, похрустывая суставами, то теребил платье, то бороду…

– Мне нужна твоя помощь, – бросил он через плечо.

– Я так и понял.

Он развернулся ко мне:

– Так ты знаешь?

Я пожал плечами:

– Повсюду только и говорят о том, что король влюбился в жену Горлойса. Я так понимаю, что ты и не пытался этого скрывать. Но с тех пор, как ты послал за мной Ульфина, прошло больше недели. Что произошло за это время? Горлойс с женой все еще здесь?

– Конечно здесь! Они не могут уехать без моего дозволения.

– Понятно. Вы с Горлойсом уже говорили об этом?

– Нет.

– Но он не может не знать.

– С ним то же самое, что со мной. Если об этом сказать вслух, это уже ничем не остановишь. А завтра коронация. Я не могу говорить с ним.

– И с ней тоже?

– Нет. Нет! О господи, Мерлин, я не могу даже приблизиться к ней! Ее стерегут, как Данаю!

Я нахмурился:

– Значит, он приказал ее стеречь? Но ведь это достаточно странно! Не равносильно ли это публичному признанию, что здесь что-то не так?

– Да нет, я только имел в виду, что она все время окружена служанками и его людьми. И не только личной стражей – здесь стоит и часть его войск, что были с нами на севере. Я могу видеться с ней лишь на людях, Мерлин. Да тебе, наверно, говорили.

– Говорили. Тебе не удалось ничего ей передать?

– Нет. Она остерегается. Весь день при ней ее женщины, и слуги начеку у двери. А он… – Утер запнулся. На лице его выступил пот. – Спит с ней каждую ночь!

Он снова метнулся в сторону, взмахнув полами бархатного одеяния, и, мягко ступая, ушел в глубину комнаты, куда не достигал свет очага. Потом вернулся, развел руками и спросил, просто, словно ребенок:

– Мерлин, что мне делать?

Я подошел к огню, взял графин и налил себе и ему вина с пряностями.

– Для начала иди сюда и сядь. Я не могу разговаривать с волчком. Держи.

Он повиновался и опустился в кресло, сжимая в ладонях кубок. Я с удовольствием выпил свое вино и сел у огня напротив Утера.

Утер не стал пить. Наверно, даже не понял, что я сунул ему в руки. Он глядел в огонь сквозь тающий пар, поднимающийся из кубка.

– Я понял это сразу, как только он привез ее сюда и представил мне. Видит бог, поначалу я думал, что это всего лишь очередная преходящая горячка, какая бывала со мной уже не однажды, только теперь – в тысячу раз сильнее…

– И ты всегда исцелялся от нее, – сказал я, – за ночь, за неделю ночей, за месяц… Я не знаю, удалось ли кому-то из женщин удержать тебя дольше, Утер. Но скажи, неужели месяц или даже три месяца стоят того, чтобы ради этого губить королевство?

Он бросил на меня взгляд, пронзительно-синий, как блеск меча. Это был взгляд того, прежнего Утера, который я навсегда запомнил.

– Клянусь Аидом, а как ты думаешь, зачем я послал за тобой? Если бы я намеревался погубить королевство, я не раз мог бы это сделать за эти несколько недель. Почему это до сих пор не пошло дальше мелких глупостей? О да, я натворил немало, согласен. Но я тебе говорю, это горячка, и не такая, какие бывали со мной прежде и которые я мог утолить. Это жжет меня так, что я не могу спать. Как я могу править, сражаться, разговаривать с людьми, если я не могу спать?

– Пробовал переспать с девкой?

Он уставился на меня, потом выпил.

– Ты что, дурак?

– Прости. Это был глупый вопрос. Что, и после этого все равно уснуть не можешь?

– Не могу. – Он поставил кубок рядом с собой и сцепил пальцы. – Бесполезно. Все бесполезно. Приведи ее ко мне, Мерлин. Ты должен это сделать, ты можешь. Вот почему я послал за тобой. Ты должен привести ее ко мне так, чтобы никто ничего не узнал. Пусть она полюбит меня. Приведи, пока он спит. Ты ведь можешь!

– Заставить ее полюбить тебя? С помощью магии? Нет, Утер, на такое магия не способна. Тебе следовало бы это знать.

– Да ведь любая бабка клянется, что может такое сделать! А ты – среди людей нет равного тебе по силе. Ты поднял Висячие Камни, поднял король-камень, когда Треморин оказался бессилен.

– Я просто более силен в математике. Бога ради, Утер! Мало ли что говорят люди! Ты-то знаешь, как все было на самом деле. Это не магия.

– Ты говорил с моим братом, когда он лежал при смерти. Или ты станешь отрицать это?

– Нет.

– И не станешь отрицать, что поклялся служить мне, когда это будет нужно?

– Нет.

– Ну вот, ты мне нужен. Твоя сила – чем бы она ни была. Посмеешь ли ты сказать мне, что ты не маг?

– Я не из тех магов, что могут пройти сквозь стену и провести человека через запертую дверь, – сказал я.

Он дернулся. Я увидел, что его глаза лихорадочно блеснули, но на этот раз не гневом, а, как мне показалось, страданием.

– Но я не отказывался помочь тебе, – добавил я.

Глаза его вспыхнули.

– Ты мне поможешь?

– Да, помогу. Когда мы виделись в последний раз, я сказал тебе, что настанет время, когда нам придется действовать вместе. И вот время настало. Еще не знаю, что я должен делать, но я увижу это в свое время, а исход – в руке Бога. Но одно я могу сделать для тебя прямо сегодня – помочь тебе уснуть. Нет, подожди! Сиди и слушай. Если завтра тебе предстоит короноваться и принять в свои руки всю Британию, сегодня ты будешь делать то, что я скажу. Я приготовлю отвар, который поможет тебе уснуть, и ты ляжешь с девкой, как обычно. Возможно, будет лучше, если кто-то, кроме твоего слуги, сможет поклясться, что ты был у себя.

– Зачем? Что ты собираешься делать? – Его голос звучал напряженно.

– Я попробую поговорить с Игрейной.

Он наклонился вперед, вцепившись в подлокотники:

– Да! Поговори с ней! Я не могу пойти к ней, но, быть может, ты сумеешь. Скажи ей…

– Погоди. Только что ты просил меня заставить ее полюбить тебя. Хочешь, чтобы я привел ее к тебе с помощью моей силы. Если ты никогда не говорил с ней о своей любви и не виделся с ней, кроме как на людях, откуда ты знаешь, что она согласится прийти к тебе, даже если это будет возможно? Ты уверен, что ее душа открыта тебе, государь мой?

– Нет. Она молчит. Улыбается, смотрит в землю – и молчит. Но я знаю. Знаю! Это… раньше, когда я играл в любовь, это все были лишь отдельные ноты. А теперь они сложились вместе и составили песню. Она – песня.

Наступило молчание. Позади него, на помосте в углу комнаты, стояла кровать, и полог отдернут. Над ней, на стене, распластался большой дракон червонного золота. Он как будто шевелился в свете пламени, вытягивая лапы.

– Во время нашего последнего разговора, – сказал внезапно Утер, – тогда, среди Висячих Камней, ты сказал, что тебе от меня ничего не надо. Но клянусь всеми богами, Мерлин, если теперь мне поможешь, если я смогу получить ее так, чтобы это ничем не грозило, проси у меня все, что хочешь. Я клянусь!

Я покачал головой, и Утер умолк. Наверно, он понял, что я думаю уже не о нем, что другие силы теснят меня, заполняя комнату, озаренную светом очага. Дракон пламенел и переливался на темной стене. В его тени шевельнулся другой, сливаясь с ним, пламя – с пламенем. Что-то вонзилось мне в глаза, словно коготь. Я зажмурился, и стало тихо. Когда я снова открыл глаза, огонь угас и стена опять потемнела. Я взглянул на короля: он неподвижно сидел напротив, глядя на меня.

– Сейчас я попрошу тебя лишь об одном, – медленно сказал я.

– Да?

– Когда я приведу ее к тебе, ты сделаешь ей ребенка.

Не знаю, чего он ждал, но только не этого. Он уставился на меня, потом неожиданно рассмеялся.

– Воля богов, да?

– Воля Бога.

Он потянулся в кресле, словно свалил с плеч тяжкую ношу.

– Ну, что до меня, Мерлин, я обещаю, что сделаю все, что смогу. И все остальное, чего ты потребуешь. Я даже буду спать сегодня ночью.

Я встал.

– Тогда я пойду, приготовлю отвар и пришлю его тебе.

– А ты поговоришь с ней?

– Поговорю. Спокойной ночи.

* * *

Ульфин за дверью засыпал стоя. Когда я вышел, он поморгал и уставился на меня.

– Мне уже можно войти?

– Погоди. Сперва идем в мою комнату. Я дам тебе напиток для него. Проследи, чтобы он его принял и заснул. Завтра ему предстоит длинный день.

В углу, на груде подушек, завернувшись в синее одеяло, спала девушка. Проходя мимо, я увидел высунувшееся из-под одеяла голое плечико и копну прямых русых волос. Она выглядела очень юной.

Я покосился на Ульфина. Он кивнул, потом вопросительно мотнул головой в сторону закрытой двери спальни.

– Да, – сказал я. – Но потом. Когда он выпьет лекарство. А пока – пусть спит. Да тебе и самому не мешало бы лечь, Ульфин.

– Может, мне и удастся поспать, если он ляжет. – Ульфин еле заметно улыбнулся. – Сделай питье покрепче, ладно, господин? И позаботься о том, чтобы оно было вкусное.

– Да выпьет он его, не бойся.

– Да я не о нем беспокоюсь, – сказал Ульфин. – Я о себе…

– О себе? А, понятно. Ты имеешь в виду, что тебе придется отведать его первым?

Он кивнул.

– Ты все пробуешь прежде него? И еду, и питье? И даже любовные настои?

– Любовные настои? Для него? – Ульфин застыл с раскрытым ртом. Потом рассмеялся. – А, ты шутишь!

Я улыбнулся:

– Хотел посмотреть, умеешь ли ты смеяться. Ну вот, пришли.

– Погоди, я сейчас.

Кадаль ждал меня у огня. Мне отвели уютную комнату в изгибе стены башни, и Кадаль поддерживал в очаге яркий огонь, над которым кипел большой котел с водой, стоящий на железной решетке для дров. Кадаль уже достал мою шерстяную ночную рубашку и расстелил ее поперек кровати.

На сундуке у окна лежала охапка одежды, переливающаяся золотым и алым, отделанная мехом.

– Это что такое? – спросил я, садясь, чтобы Кадаль мог снять с меня сапоги.

– Король прислал тебе одеяние для завтрашнего торжества, господин.

В комнате возился мальчик-слуга, наливавший ванну, поэтому Кадаль, против обыкновения, держался официально. Управившись, мальчик поспешно выскользнул из комнаты, повинуясь кивку Кадаля.

– Что это с ним?

– Ну, знаешь ли, не каждый день приходится наливать ванну волшебнику…

– О господи! Что ты ему наговорил?

– Ничего особенного. Просто сказал, что, если он тебе не угодит, ты превратишь его в летучую мышь.

– Дурак. Нет, Кадаль, погоди. Принеси мой ящик. За дверью ждет Ульфин. Я обещал приготовить отвар.

Кадаль повиновался.

– А в чем дело? У него все еще болит рука?

– Да нет, не ему. Королю.

– А-а.

Он больше ничего не сказал, но, когда я приготовил лекарство и Ульфин ушел, спросил:

– Что, неужто в самом деле так скверно, как говорят?

– Хуже.

Я коротко пересказал ему свой разговор с королем.

Он выслушал меня и нахмурился.

– И что теперь делать?

– Найти способ повидаться с дамой. Нет, не ночную рубашку – ее, увы, придется отложить. Дай мне чистое платье, что-нибудь темное.

– Да ты что, прямо сейчас к ней собрался? Время уже за полночь!

– Я никуда не собираюсь. Тот, кто должен прийти, придет сам.

– Но ведь у нее Горлойс…

– Помолчи, Кадаль. Мне надо подумать. Ступай. Спокойной ночи.

Когда дверь за ним закрылась, я подошел к креслу у огня. Я сказал, что мне надо подумать, но это была неправда. Все, что мне было нужно, – это тишина и огонь. Медленно, постепенно я очистил свой разум от мыслей. Они уходили из меня, как песок из сосуда, оставляя пустым и легким. Я ждал, опустив руки поверх серой туники, открытый, пустой. Было очень тихо. Откуда-то из темного угла послышалось сухое потрескивание старых досок. Взметнулось пламя. Я смотрел в огонь, но безучастно, как обычный человек, вглядывающийся в уютное пламя холодной ночью. Мне не нужно было видений. Я лежал, легкий, как сухой лист, на поверхности потока, что в ту ночь нес меня к морю.

За дверью внезапно послышался шум, голоса. В перегородку постучали, и в комнату, закрыв за собой дверь, вошел Кадаль. Он выглядел настороженным и несколько напуганным.

– Горлойс? – спросил я.

Он сглотнул и кивнул.

– Пригласи его сюда.

– Он спрашивал, был ли ты у короля. Я сказал, ты всего пару часов как приехал и ни с кем еще повидаться не успел. Так?

Я улыбнулся:

– Тобой руководили свыше. Зови его сюда.

Горлойс быстро вошел. Я встал, приветствуя его, и подумал, что он переменился не меньше Утера: его широкие плечи поникли, и впервые по нему было видно, что он стар.

Он отмел в сторону мои церемонные приветствия.

– Ты еще не ложился? Мне сказали, что ты приехал…

– Да. Едва успел к коронации. Не присядешь ли, господин мой?

– Спасибо, нет. Мерлин, мне нужна твоя помощь. Дело в моей жене. – Пронзительные глаза уставились на меня из-под седых бровей. – Конечно, никогда не поймешь, что ты думаешь, но ведь ты слышал?

– Да, какие-то сплетни, – осторожно ответил я, – но ведь об Утере всегда ходило множество сплетен. Но не слышал, чтобы кто-то посмел в чем-то упрекнуть твою жену.

– Пусть только попробуют, клянусь богом! Однако я не за этим пришел сегодня. С этим ты ничего поделать не сможешь. Хотя, возможно, ты единственный человек, который способен вразумить короля. Но если тебе удастся уговорить его отпустить нас назад в Корнуолл, не дожидаясь окончания празднеств… Ты ведь сделаешь это – для меня?

– Если сумею.

– Я знал, что могу на тебя положиться. А то теперь в городе такое творится, что не поймешь, кто тебе друг, а кто – так. Утер не из тех людей, кому легко противоречить. Но ты это можешь – и решишься, что важнее. Ты сын своего отца, и ради нашей старой дружбы…

– Я же сказал, что сделаю!

– В чем дело? Ты не болен?

– Ничего. Просто устал. Дорога была трудная. Я увижусь с королем завтра утром, прежде чем он отправится на коронацию.

Горлойс поблагодарил меня коротким кивком.

– Я пришел к тебе не только за этим. Не мог бы ты сейчас поговорить с моей женой?

Последовала мертвая тишина, такая долгая, что я боялся, что он что-нибудь заподозрит. Потом я сказал:

– Если тебе угодно – пожалуйста. Но зачем?

– Болеет она. Я хотел бы, чтобы ты посмотрел ее, если не трудно. Когда женщины сказали ей, что ты в Лондоне, она попросила о встрече с тобой. Честно говоря, я был очень рад, когда услышал, что ты здесь. Теперь мало кому можно доверять, и это истинная правда. Но тебе – верю.

Полено рядом со мной прогорело и рухнуло вниз, в самый жар.

Взметнулось пламя, и лицо Горлойса окрасилось алым, словно кровью.

– Придешь? – спросил старик.

– Конечно! – Я отвернулся. – Уже иду.