Шел шестой год правления Артура, верховного короля всей Британии. На вершине утесов Корнуолла, вглядываясь в морскую даль, стоял молодой человек. Было лето, на скалах внизу кишмя кишели морские птицы. Прилив достиг своей высшей точки; волны накатывали на галечный берег и с глухим шумом разбивались о подножие утесов. А дальше, за отмелями, исчерченными прожилками пены, цвет моря густел до темнейшей синевы индиго, и тут и там из воды торчали каменные клыки, а вокруг них яростной белизной вскипали буруны. Нетрудно было поверить – и, уж конечно, молодой человек в это верил свято, – что там, на глубине, покоится древняя земля Лионесс, а жители этой обреченной земли и по сей день бродят – или, скорее, парят, как оно и подобает призракам, – среди домов, где плавают рыбы и где в тихие безмолвные ночи и поныне слышен приглушенный колокольный звон затонувших церквей.

Но сегодня солнце стояло высоко, море было настолько спокойным, насколько вообще бывают спокойны воды у этого сурового побережья, и наблюдатель на вершине утеса о древнем сгинувшем королевстве даже не вспоминал. Не замечал он и летних красот повсюду вокруг. Затеняя ладонью глаза и сощурившись, молодой человек напряженно всматривался в даль, пытался разглядеть нечто на юго-западе. Парус.

Парус был чужой; он явно не принадлежал ни одному из знакомых наблюдателю кораблей. Не было это и одно из грубых суденышек, какими пользовались местные рыбаки. Чужеземная оснастка, прямоугольный красно-бурый парус. А когда парус приблизился настолько, чтобы удалось рассмотреть его как следует, стало видно, что за ним идет еще один. И еще.

Теперь уже показались и сами корабли: длинные, с низкой посадкой. Ни герба на парусах, ни флага на мачте, но вдоль бортов в изменчивых лучах солнца поблескивают ряды разрисованных кругов. Щиты.

Ошибиться было невозможно, даже тому, кто никогда прежде не видел саксонского боевого корабля. Причем там, где саксонским боевым кораблям никак не место. И тут вдруг, на глазах у молодого человека, корабли – а их было пять – все дружно, как один, развернулись – так меняет направление стая птиц, повинуясь некоему незримому и неслышному сигналу, – и двинулись к берегу и к гавани в узкой бухточке в какой-нибудь миле к северу оттуда. Но даже теперь, прежде чем поспешить к своим с вестями, наблюдатель на миг замешкался. Ведь может же быть, что корабли, заплывшие так далеко на запад от саксонского берега, полоски земли, давным-давно переданной во владение саксам, где ныне утвердилось содружество саксонских королевств, – ведь может же быть, что маленький флот просто сбился с курса и теперь ищет здесь прибежища, чтобы подлатать суда и пополнить запасы воды. Но в последнее время штормов не случалось, и теперь, когда корабли подошли ближе и стало возможным разглядеть их в подробностях, никаких повреждений на них заметно не было, зато щиты и частокол копий над ними говорили сами за себя. Значит, пять саксонских кораблей во всеоружии?

Молодой человек развернулся и кинулся бежать.

Звали молодого человека Бодуин, он приходился братом Марку, королю Корнуэльскому. Король отбыл из Корнуолла недели за три до того, посовещаться с одним из мелких князьков Дифеда, а в его отсутствие забота о королевстве легла на плечи младшего брата. И хотя король, безусловно, отбыл с роскошной свитой, бóльшая часть войска осталась, так что Бодуина, который едва ли не ежедневно объезжал границы королевства и осматривал сторожевые башни, неизменно сопровождал вооруженный отряд.

Так было и сейчас. Воины спешились за скалистым утесом, куда не задувал ветер с моря, – дать отдых лошадям и подкрепиться ячменными лепешками и кислым пайковым винцом. Находились они милях в пятнадцати от дома.

Едва заслышав тревожные вести, воины вскочили на коней и помчались во весь опор к крутой расщелине, что выводила в защищенную бухточку: местные рыбаки использовали ее как гавань.

– Сколько их? – спросил офицер, едущий бок о бок с Бодуином. Звали его Хоуэлл.

– Трудно сказать. Кораблей – пять, но я не знаю, сколько воинов берет на борт саксонский боевой корабль. Скажем, сорок или пятьдесят, а может, и больше.

– Более чем достаточно, – мрачно отметил Хоуэлл. – А нас – всего-то полсотни. Ну, по крайней мере, пока они причаливают да высаживаются, преимущество – за нами. Что им вообще в голову взбрело, так далеко от собственных пределов? Пограбить по-быстрому – и сразу назад? А толку-то? Тут же ничего нет, кроме одной-единственной деревушки в полулиге вверх по ущелью; я бы сказал, нищие рыбаки для их копий добыча незавидная.

– Это верно, – кивнул Бодуин, – но они вооружены до зубов и явились явно не с добром. Не думаю, что они заплыли так далеко от своих собственных владений ради той жалкой поживы, что найдется в прибрежных селениях. И очень сомневаюсь, что это изгои, выдворенные с берега. Тут что-то другое. Ты ведь наверняка знаешь, какие слухи ходят?

– Ну да. Толкуют о безземельных пришельцах из Германии и с Дальнего Севера: на саксонском берегу им, видать, не очень-то рады, так что они вынуждены искать пристанища в других местах. Так ты думаешь, это правда?

– Бог весть. Похоже, скоро мы это выясним.

– Да, но как их остановить?

– С Божьей помощью попытаемся. А Божья помощь на здешнем побережье зачастую весьма осязаема. – Бодуин коротко рассмеялся. – Они, небось, надеются подойти к берегу с приливом, но, по моим расчетам, того гляди начнется отлив, а уж ты-то знаешь, как оно бывает в Мертвячьей бухте.

– Да, клянусь Господом! – со свирепой радостью подтвердил Хоуэлл: он всю жизнь прожил на здешнем побережье. – Они ж здешних течений не знают. А во время отлива даже наши рыбаки в бухту выходить не решаются.

– Вот на это я и рассчитываю, – весело откликнулся Бодуин, но не успел Хоуэлл спросить, что тот имеет в виду, как отряд уже добрался до края расщелины, и всадники сдержали коней.

Бухта была совсем крохотная: здесь узкая речушка, можно сказать ручеек, сбегала с обрыва к морю. В устье она разливалась шире по галечному песку и заметно мелела, но при высокой воде, вот как сейчас, песчаная полоса уходила под воду и волны плескались у самой кромки дерна. А дальше, в бухте, над водой торчали каменные клыки, и вокруг каждого вскипал пенный водоворот.

– Ага, – удовлетворенно отметил Бодуин. Наклонившись в седле, он сверху вниз оглядел подобие дамбы – просто-напросто нагромождение камней, что служило рыбакам причалом. Выше по склону, под прикрытием дамбы, сохли четыре лодчонки. – Как говорится, у нас все дома.

Молодой человек обернулся и быстро отдал приказ. Трое всадников поворотили коней и галопом поскакали прочь от бухты, к деревне выше по ущелью. Остальные двинулись вниз, и лошади, оскальзываясь и спотыкаясь, кое-как спустились по крутому обрыву к узкой полоске дерна над линией прилива.

Как раз начинался отлив, дул легкий порывистый ветерок. Корнуэльцы знали: на парусах боевые корабли в бухту не войдут. А вот на веслах – другое дело: корабли мощные и гребцов на них достаточно.

– Ну, что делать будем? – спросил Хоуэлл.

Бодуин между тем уже спешился.

– Это – наши моря. Они нам и помогут.

По его приказу воины взялись за четыре лодчонки, сохнувшие на берегу, и потащили их вниз от надежной стоянки к кромке прилива. Лодки уже были наполовину в воде, когда трое посланных в деревню всадников возвратились, гоня коней во весь опор. На седле перед каждым из них лежало по обмотанному мешковиной свертку. Первый из всадников сжимал в руке горящий факел.

– Господин! Они вошли в бухту! – крикнул один из тех, что возились с лодками, и указал рукой в нужном направлении.

Там, все еще очень далеко, боевые корабли, низко сидящие в воде, огибали мыс. Они шли с убранными парусами; в солнечном свете посверкивали весла. Кто-то из воинов коротко рассмеялся:

– Тяжеленько ж им приходится. Небось, к тому времени, как они до берега доберутся, им будет уже не до драки.

– Живыми они до берега не доберутся, – невозмутимо отозвался Бодуин и продолжил отдавать приказы.

Вот так вышло, что саксонская вооруженная флотилия, входя на веслах в тихую и укромную с виду бухточку, внезапно оказалась во власти яростного течения, что грозило вышвырнуть чужаков обратно в открытое море. Сила потока застала саксов врасплох, сбила с курса и развернула бортом к берегу. Гребцы налегли на весла, пытаясь снова выровнять корабли и подвести их ближе к земле. И тут раздался крик саксонского впередсмотрящего.

С южной стороны бухты, из-за неуклюжей дамбы, что до поры до времени скрывала ее из виду, появилась небольшая флотилия лодочек. Гребцов на них, похоже, не было. Они, подпрыгивая вверх-вниз, отплыли от дамбы, минуту-другую бесцельно покружились на волнах, а затем, подхваченные отливом, набрали скорость и заскользили прямиком к саксонским военным кораблям – точно их направляла незримая рука.

По мере того как маленькая флотилия приближалась к кораблям, все еще беспомощно барахтающимся во власти приливно-отливного течения, стало видно, что над лодчонками курится дым, – и вдруг в дыму взметнулись жаркие языки пламени. А в следующий миг охваченные огнем корнуэльские лодки уже заметались среди кораблей: течение швырнуло их на вражеские суда и не давало разойтись. Саксы, бросив грести, пытались оттолкнуть суденышки веслами, а весла в свою очередь загорались, и обугливались, и плевались искрами в собственные корабли. Три саксонских судна, сцепившись с брандерами в одну пылающую глыбу, тоже занялись и погибли в огне. Кому-то из мореходов удалось перебраться через борт на соседние корабли; один из них опрокинулся. Лишь одному из пяти удалось спастись от пожара. Его команда храбро пыталась отпихивать от бортов полыхающие обломки и подбирать барахтающихся в воде бедолаг, но тяжело нагруженному кораблю оказалось не под силу бороться с мощным течением, и наконец уцелевшее судно, хоть и загроможденное доверху, сумело-таки пробиться в открытое море и, оставляя позади дымящиеся куски дерева и отчаянные крики о помощи, снова исчезло за мысом.

Корнуэльцы, зайдя в воду по колено, дожидались оставшихся. До берега добралось от силы три десятка саксов – но на твердой земле их встречали мечи Бодуиновых воинов. Первых трех из числа уцелевших по приказу Бодуина вытащили из воды живыми и связали, чтобы увезти с собой и допросить. Остальных перебили на мелководье, а тела побросали в море, на волю течения. Но сперва с них сняли все ценное – тоже по велению Бодуина.

– Нам ведь еще предстоит настоящая битва – с рыбаками, чьи лодки я только что уничтожил. Так что оружие забирайте все, что есть, но остальную добычу отложите в сторону – да, вот сюда, рядом со мной. Я позабочусь, чтобы никто из вас после трудов сегодняшнего дня внакладе не остался, но поселянам причитается законное возмещение. Поверьте мне, потеря улова за все то время, что им понадобится, чтобы смастерить новые лодки, очень скоро покажется им куда страшнее угрозы саксонского набега!

– Угроза, тоже мне! Это был самый настоящий набег, а никакая не угроза! – фыркнул один из воинов, извлекая из ножен широкий меч. – Вы только гляньте сюда – вот на эти зазубрины! Каждая из них наверняка означает чью-то смерть! – Воин любовно взвесил меч на руке – и кинул его вместе с поясом и золоченой пряжкой поверх общей груды.

– Настоящим считается только то, что произошло на самом деле, – поправил Бодуин. Он окинул взглядом своих людей: все до одного охотно последовали благому примеру, пусть кое-кто и не скрывал сожаления. – А благодаря вашей готовности и быстроте набега не случилось. – Принц рассмеялся. – Но будем надеяться, что местные разглядели угрозу достаточно хорошо, чтобы простить нам лодки. Глядите – вон они идут.

Небольшая группа поселян спускалась вниз по расщелине. Некоторые были при оружии – видимо, похватали в спешке, что нашлось, – но до них, верно, уже дошли вести о том, что сражение окончено, потому что в толпе были и женщины, и даже дети: они возились и пронзительно вопили где-то в задних рядах.

Поселяне остановились в нескольких ярдах от отряда, посовещались, перетаптываясь с ноги на ногу, и наконец вытолкнули навстречу принцу кого-то одного, предположительно деревенского старосту.

Тот откашлялся, но не успел заговорить, как Бодуин уже опередил его:

– Ты – Ру, верно? Что ж, Ру, опасность миновала, и я – король и я благодарим тебя за то, что дал нам огня и трут. – Принц коротко, довольно усмехнулся, сверкнув зубами. – Как видишь, этого хватило. Сюда пришли пять саксонских боевых кораблей в полном вооружении, и лишь Господу известно, что они замышляли учинить, высадившись на берег, но уж будь уверен, даже дети твои не уцелели бы.

При этих словах поднялся ропот, кое-кто из женщин притянул детишек к себе, в то время как все глаза обратились к кромке воды, туда, где на мелководье покачивались на волнах несколько трупов. Внезапно раздался резкий и гневный женский окрик. Двоим предприимчивым мальчишкам помоложе страх как захотелось глянуть на мертвецов поближе. Они украдкой выбрались из задних рядов толпы и шмыгнули к галечному пляжу. Мальцов тут же поймали и оттащили назад. Матери отшлепали и отчитали неслухов, а мужчины лишь снисходительно поулыбались. Благодаря этой минутной суматохе общее напряжение спало, и Бодуин, воспользовавшись моментом, рассмеялся и непринужденно обронил:

– Мне страшно жаль ваших лодок, но вот это поможет вам построить новые, еще лучше прежних, а до той поры не даст вам и вашим семьям умереть с голоду.

Поселяне одобрительно заворчали, и по слову Ру двое мужчин принялись подбирать трофеи.

– Позже на всех поделим, по-честному, – угрюмо буркнул Ру, и Бодуин кивнул:

– Прилив наверняка вынесет вам еще чего-нибудь. Вон, волна уже гонит к берегу обломки. Король на них не притязает. Это все ваше.

И эта речь тоже была встречена одобрением и даже неуклюжими словами благодарности. На здешнем скалистом, продуваемом всеми ветрами берегу древесина считалась редкостью, а саксонские корабли строились на совесть. Следующие несколько приливов обещали богатую поживу.

Один из воинов подвел к Бодуину коня, и, уже взявшись за повод, принц задержался обменяться напоследок еще несколькими словами со старостой. Но поселяне расступаться и не думали; из толпы на пленников бросали недобрые взгляды и слышался злобный ропот:

– А эти-то что ж? Их в живых оставят, что ли? Они ж нас всех порешили бы, и дома бы спалили, и наших женщин забрали, и малышей наших убили и сожрали бы! Всяк знает, каковы они, эти саксонские волки! Отдай их нам, принц!

И пара-тройка женщин, вооруженных, по-видимому, ножами для свежевания туш, пронзительно подхватили: – Отдай их нам! Нам!

– Назад! – резко прикрикнул Бодуин, а воины его сомкнулись вокруг пленников тесным кольцом. – Если вы понимаете, что могло с вами случиться, тогда ни слова больше! Для вас все закончилось. Остальное – дело короля. Что до этих трех, – может статься, нашей земле грозят новые набеги, и королю Марку должно о том знать. Так что мы сохраним пленникам жизнь, чтобы они рассказали ему все, что нужно. Они не ваша добыча, друзья мои; они принадлежат королю.

– Тогда их впору пожалеть, – произнес кто-то себе под нос, а затем добавил погромче: – Король, твой брат, должен щедро вознаградить тебя за все, что ты нынче совершил, принц!

Уже по пути домой Бодуин осознал, что размышляет про себя, и не без опасений, что именно скажет ему брат. Щедрой награды ему уж точно ждать нечего. Такой правитель, как Марк, неплохо подходил для этого дикого, захолустного королевства; он был резок и груб, как и здешние жители, как и их нравы, а еще он был себе на уме и обожал интриговать, и лукавить, и брать верх над другими с помощью тайных козней. Недаром прочие владыки прозвали его Король-Лис. Но жестокость и хитрость – не те качества, что пробуждают любовь в сердцах подданных, и корнуэльцы к своему королю теплых чувств не питали. А вот Бодуин, молодой, деятельный и решительный, понимал их обычаи, говорил на равных с людьми любого звания, и со знатью, и с простецами, – и народ любил его.

Король Марк знал об этом – и пылал злобой, и молчал.