Деревушка оказалась небольшой – всего-то несколько крестьянских хижин жались друг к другу, – зато могла похвастаться трактиром. У дверей, потягивая пиво из роговых чаш, устроились двое.

Александр сдержал коня и поздоровался. Один из поселян, верно деревенский дурачок, во все глаза вытаращился на незнакомца и забормотал что-то невнятное, но второй, постарше, учтиво ответил на приветствие, отставил чашу и поднялся на ноги.

– Не ты ли здесь хозяин? – спросил Александр.

– Я самый, господин.

– Как видишь, я сегодня путь проделал немалый, и конь мой притомился. Найдется ли у тебя ужин и постель на ночь?

– Не сочтите за обиду, господин, но мой домишко не для таких, как вы…

– Позволь мне судить самому, – нетерпеливо бросил Александр, который очень устал. – Если у тебя есть хлеб и эль и чем коня подкормить, мне и довольно. Я заплачу.

Юноша собирался уже спешиться, но трактирщик шагнул вперед:

– Погодьте, господин. Я ж говорю, я не в обиду. Я вас охотно пущу к себе, коли захотите, но ежели ваш коняга выдержит еще полмили, то вниз по долине, вон там, вы найдете и ночлег, и трапезу, что в самый раз для молодого господина. – Он указал рукой. – Вон туда. Видите большой каменный крест? Вот от него свернете, проедете по тропке через буковую рощицу, и вы, считай, уже на месте. Там монастырь. Монастырь Святого Мартина. Хорошая обитель – можно даже сказать, богатая, там всех привечают. У них и гостиница огроменная для путников есть. Я почему все знаю: там мой сын работает садовником, Джоном кличут, он под началом у самого брата Петра…

– Понимаю. Что ж, благодарствую. Я поеду туда. Полмили, говоришь?

– Никак не больше. Вот, слышите: колокол звонит. Небось к вечерне, но привратник будет на месте, вас впустят. – Трактирщик шагнул назад. – И вечерней трапезы вы тоже не пропустите, молодой господин, даже в голову не берите! Они там привычны к тому, что путники в любое время нагрянуть могут. Как же, не далее как на прошлой неделе незадолго до полуночи прибыл большой отряд, все благородные господа, да с подарком, от которого аббат чуть к небесам не воспарил, что твой петух на крышу!

– И что же это такое было? – спросил Александр, не потому, что так уж хотел узнать, но потому, что собеседнику так явно не терпелось поделиться новостью.

– Да как же, по всему судя, великое сокровище, реликвия какая-то, говорят, из заморских земель, как есть священная! Брат Петр моему Джону про нее все обсказал доподлинно. Сам-то Джон ее еще не видел, но говорит, скоро насмотримся, может, уже на следующий праздник, как только подготовят подобающее вместилище, а уж это им труда не составит, ведь у них в часовне работает один из самолучших резчиков с год, а то и поболе; так вот, брат Петр говорит, он уже начал ковчег, в который вместо статуи отлично встанет драгоценная чаша, – там она пребудет в целости и сохранности, покуда она в монастыре Святого Мартина…

Александр, который уже тронул было коня, резко натянул поводья:

– Чаша? Ты сказал – драгоценная чаша?

– Она самая. Чаша, сплошь золото да каменья, говорит брат Петр, и привезена откуда-то с востока, может даже, из Иерусалима! Только представьте себе, этакая редкость – и здесь, в нашей долине! Ее еще каким-то заморским словом называют, только вот мне его не выговорить.

– Грааль, так?

– Грааль? Грааль, говорите? Может, и верно, если так чаши называются.

– И этот Грааль будет теперь храниться в монастыре вон там?

Трактирщик ничуть не удивился внезапному интересу Александра, несомненно подсказанному благочестием ревностного христианина.

– Верно, господин. Но боюсь, вам его не увидеть. Его держат под запором, я так понимаю, до тех пор, пока…

– Да, да. Но ты говоришь, его привезли на прошлой неделе? Королевский поезд?

– Ну, не знаю, насколько королевский, но Джон рассказывал, господа важные да знатные: на добрых конях, целая свита слуг и дама в паланкине с шелковыми занавесями… и уж не знаю, что еще.

– Дама, – задумчиво промолвил Александр. – Это сокровище привезла дама?

– В точности так, но говорят, не совсем в дар. Святыня просто будет храниться здесь некоторое время, вот и все. Но если уж этакое сокровище объявилось тут, в нашей долине, так сюда народ потоком хлынет ради одной этой чаши, небось, даже мое скромное заведеньице озолотится!

– А эта дама… этот королевский поезд все еще здесь?

– Да-да. Но для путников сколько угодно места найдется, молодой господин, вас охотно приютят, не беспокойтесь!

– Что ж, спасибо! Вот тебе за помощь, трактирщик. А я поехал.

– В добрый путь, молодой господин, и хорошо вам отдохнуть нынче ночью!

Монастырь, как это за ними водится, прятался глубоко в долине, там, где через пастбищные угодья и лес петляла река. Обитель была немаленькая и, по-видимому, достаточно влиятельная: она могла похвастаться несколькими внутренними дворами и собственными крестьянскими дворами среди возделанных полей и садов. Река вращала мельничное колесо, а сквозь шлюзовые ворота вода поступала в рыбный садок внутри монастырских стен.

Александр с удовольствием озирал все это сверху, предоставив усталому коню неспешно спускаться по холму к воротам. Ночлег его ждет удобный, и – по счастливой случайности, в которую и верится-то с трудом, но трактирщик говорил со всей определенностью! – он приблизится к цели своих странствий куда раньше, чем мог надеяться. Вряд ли ему удастся завладеть Граалем, пока тот хранится в монастыре, но, если Нимуэ везет чашу на юг и в монастыре остановилась только для отдыха, он сможет хотя бы переговорить с нею или с кем-то из ее свиты и у кого-нибудь выяснить, куда они везут свое сокровище. А если бы с помощью какой-либо уловки ему удалось присоединиться к ее сопровождению, то, глядишь, подвернется возможность…

Разоблачения Лунед и его собственное символическое отречение от Морганы вместе с ее флягой «магических» зелий были временно позабыты. Усталому Александру даже в голову не пришло, что Нимуэ, возможно, едет на юг, дабы самой отвезти драгоценную чашу Артуру. Рассказ трактирщика явился словно бы нежданным подарком судьбы, указующим знаком, касанием волшебной палочки. Грааль сам оказался на его пути – безо всяких поисков. И даже если бы юноша уже решил отступиться от похода, что ж, ничто человеческое ему чуждо не было – он ни за что не отказался бы взглянуть на чашу!

К тому времени, как всадник добрался до ворот, колокольный звон стих, но привратник и впрямь оказался на месте и, с готовностью распахнув створки, указал, как пройти к конюшенному двору, за которым, как он объяснил, находится мужской гостевой дормиторий. Ужин? Конечно, ужин будет. Милорда (привратник опытным взглядом оценил конскую сбрую и золотые отблески на поясе и на рукояти меча) накормят в трапезной под дормиторием. Брат Магнус, приставленный заботиться о путниках, покажет ему, где это. Ужин подадут, как только закончится вечерняя служба. Милорд, надо думать, позже пожелает присутствовать на повечерии?

Милорд желал лишь поужинать да улечься в постель, но он знал, чего ждут от гостей в подобных местах; кроме того, было очень вероятно, что и хранители Грааля на службу тоже явятся, так что он согласился и, препоручив гнедого заботам служки, проследовал в помещения, отведенные для монастырских гостей.

Как оказалось, ужинать ему пришлось в одиночестве, если не считать двоих путников, что ехали в Гланнавенту, чтобы отплыть оттуда в Ирландию. Эти чужестранцы говорили лишь на каком-то чудном ирландском наречии, так что юноша не смог расспросить их о королевском поезде: с вероятностью, знатные гости отужинали раньше.

Ужин был простой, но сытный: мясной суп, горячее густое жаркое со свежеиспеченным хлебом и какое-то рыбное блюдо, приправленное травами. После трапезы Александр сходил навестить своего коня и убедился, что устроен гнедой как нельзя лучше, накрыт попоной и хрумкает у полных яслей. Просторную конюшню с ним делили три холеные верховые лошадки, явно монастырские, и две пары крепких рабочих мулов. А вот лошадей, принадлежавших королевскому поезду, там не оказалось; их поставили в другую конюшню, ту, что обычно предназначалась для гостей; а ухаживали за ними собственные конюхи и слуги. Так что места для коня молодого господина там уже не осталось, объяснял служка, исполнявший обязанности конюха, но молодому господину беспокоиться не о чем: о его скакуне позаботятся не хуже, чем о жеребце самого аббата.

Все это явно было правдой. Александр поблагодарил служку, задал пару робких вопросов о приехавшем отряде, но любопытства своего так и не удовлетворил. Что до этих, заверил служка, он о них ничего не знает, кроме того только, что один из них – совсем юный мальчик, предназначенный в послушники, – останется в монастыре, после того как все уедут. Они все, и дама, и ее спутники, не пропустили ни одной службы – верно, очень благочестивы (благочестива? королева-чародейка Нимуэ?), – так что, если молодой господин намерен присутствовать на повечерии, он их непременно увидит, а может, и переговорит с ними после службы. Нет, он не вправе принимать подарков, но, если молодой господин пожертвует что-нибудь на монастырь во время службы, Господь благословит его дар… И тут в часовне зазвонил колокол.

Часовня поражала великолепием. Высокий свод поглощал свет свечей. Запах дорогого воска смешивался с ароматом благовоний, что, клубясь, тянулся к одетому полумраком потолку. Резная каменная перегородка отделяла место, где молились монахи, от остальной части помещения. За перегородкой располагались места для мирян и путников, гостей обители. Сквозь прихотливую резьбу просматривалось распятие над главным алтарем: оно словно парило в дымном свете свечей. Монахов видно не было, но к своду возносилось их звучное, стройное пение.

Да, знатные путешественники и впрямь были здесь: около дюжины людей разместились по другую сторону главного нефа от Александра. Юноша, склонив голову якобы в молитве, искоса поглядывал на них сквозь пальцы.

Во-первых, вот сама дама – королева, чародейка, набожная, а может, лицемерная; она скромно пряталась под густой вуалью. Поверх платья сочного красновато-коричневого цвета она набросила бурый плащ, спасаясь от холода, что в каменной часовне даже летним вечером пробирал до костей. Александр приметил золотой ободок на хрупком запястье, а на одной из сложенных рук блеснул сапфир. Все остальное скрывали плащ и вуаль.

Рядом с нею преклонял колена пожилой мужчина, обратив благородное немолодое лицо к главному алтарю и молитвенно закрыв глаза. Одет он был скромно, но в платье из добротной серой ткани, а в изящных исхудавших пальцах он сжимал серебряное распятие, украшенное темно-алыми камнями – надо думать, рубинами. Позади старца едва просматривалась невысокая детская фигурка, облаченная тем не менее в монашескую рясу и плащ. Наверняка это тот самый мальчик, будущий послушник. По другую руку от мальчика молился священник. Прочие мужчины и женщины, стоящие на коленях чуть позади, – это, верно, слуги.

Служба закончилась. Повисла долгая тишина, затем послышались неспешные шаркающие шаги – это чередой выходили монахи. Дама встала и помогла подняться старику. Вдвоем, и мальчик промеж них, они вышли из часовни. Остальные последовали за ними. Александр не отставал.

Помешкав немного снаружи, гости разошлись в разные стороны. Дама постояла минуту-другую, разговаривая с двумя женщинами – видимо, своими прислужницами. Александр ждал, что она распрощается со стариком и вместе со служанками удалится в женский гостевой дормиторий, но, когда дама наконец повернулась уходить, направилась она, по-прежнему держа старика под руку, к внушительному строению за часовней. Надо думать, это дом аббата; конечно же, такая важная госпожа, как Нимуэ, ночует там, а не вместе с обычными путниками… Одна из женщин последовала за ней, вторая свернула к гостевым покоям. Священник вместе с мальчиком уже скрылись за дверью, ведущей в главные монастырские здания. К старику подбежал еще один мальчишка, в одежде пажа, обменялся с ним несколькими словами, а когда его отпустили, последовал за остальными слугами в мужской дормиторий. Но брел он медленно, приотстав от остальных: в его возрасте, верно, в постель не очень хочется.

Александр быстро догнал мальчишку и перехватил его в нескольких ярдах от двери дормитория:

– До чего славный нынче вечер, обидно в такой ранний час спать укладываться, правда? А скажи, тут, как только всех нас загонят внутрь, двери запирают?

Мальчуган рассмеялся:

– Ага, прям как кур в курятнике, чтоб лиса не добралась! Но спасибо хоть на рассвете не будят, впрочем под колокольный звон все равно не поспишь!

– Вы здесь давно?

– Да уж с неделю.

– А я только сегодня приехал, с юга. Здешние края мне незнакомы, но, кажется, обитель – место хорошее. Вы тут долго пробудете?

– Вот бы знать бы! Наверное, несколько дней, не больше. Нам господа ничего не говорят, но не удивлюсь, если хозяин будет не прочь задержаться.

– А хозяйка?

– О, уж она-то домой заторопится, как только убедится, что принц устроен благополучно! А почему вы спрашиваете? Кто вы?

– Тот, кто хотел бы переговорить с твоей госпожой, если это можно как-то устроить? Я путешествую один, без слуги, но, если завтра я сообщу ей свое имя, она согласится меня принять, как думаешь?

– Ну конечно! – уверенно заявил мальчуган, хорошенько рассмотрев Александра в свете, падающем из открытой двери дормитория. – Она такая добрая, моя хозяйка. С ней кто хочешь поговорить может, без всяких церемоний. Если это важно…

– Для меня – да. Как тебя звать?

– Берин.

– Так вот, Берин, а ты мне не расскажешь побольше о своей госпоже? Правда ли, что она…

– Слушайте, – поспешно перебил мальчик, – звонят в колокол. Сейчас запрут двери. Я вам скажу, где проще всего застать мою госпожу. Она поутру первым делом выходит погулять в сад, пока хозяин еще на молитве. Вот там с ней переговорить проще простого… Нет, вот этого не надо, сэр! Смотрите, а вот и брат Магнус идет запирать курятник! Поторопимся-ка! Доброй вам ночи!

И паж опрометью кинулся внутрь. Александр, второй раз за вечер убирая невостребованную мзду обратно в кошель, поспешил за ним.