Это было в те далёкие времена, когда папа Муми-тролля ушёл из дому, никому ничего не объяснив. Он и сам не понимал, почему ему надо было уйти.

Муми-мама потом говорила, что он давно уже вёл себя странно, хотя, вероятно, ничего особенно странного в его поведении не было. Такое часто придумывают потом себе в утешение, пытаясь объяснить то, что случилось.

Никто толком не знал, когда он ушёл.

Снусмумрик утверждал, что Муми-папа собирался вместе с Хемулем ставить сеть на уклеек, но, по словам Хемуля, папа, как всегда, просто сидел на веранде, а потом вдруг заявил, что ему жарко и немного скучно и что он должен починить мостки. Однако мостки папа не починил, потому что они остались такие же кособокие, как раньше. И лодка всё так же стояла на месте.

Куда бы папа ни направился, ясно было, что он не уплыл, а ушёл по суше. А уйти он, разумеется, мог куда угодно, во все стороны было одинаково далеко. Так что искать его не имело никакого смысла.

— Рано или поздно придёт, — решила Муми-мама. — Он сам так говорил когда-то — и всегда возвращался, а значит, вернётся и на этот раз.

За папу никто не переживал, и это было хорошо. Они договорились никогда друг за друга не волноваться, чтобы каждый чувствовал себя свободным и не мучился угрызениями совести.

Поэтому мама без лишних вздохов просто набрала петли для нового вязанья, а папа тем временем шагал дальше куда-то на запад, следуя одной своей смутной идее.

Эта идея была связана с мысом, который папа заметил однажды на прогулке. Мыс выдавался далеко в море, небо тогда было жёлтое, и к вечеру поднялся ветер. Папа никогда не бывал на этом мысу и не видел, что там, на другой стороне. Все тогда хотели скорее вернуться домой пить чай. Они всегда хотели домой в самый неподходящий момент. Но папа задержался на берегу, глядя на море. И как раз в этот миг от берега отделилась череда маленьких белых лодочек со шпринтовыми парусами[1] и двинулась в открытое море.

— Хаттифнаты, — сказал Хемуль, вложив сюда всё: немного презрения, немного опаски и отчётливое осуждение. Хаттифнаты — чужие и непонятные, не смертельно, но опасные, другие.

И тогда папу охватила нестерпимая тоска и меланхолия, и он понял одно: он совершенно точно не хочет пить чай на веранде. Ни в этот вечер, ни в какой другой.

Это было давно, но он явственно помнил тот миг. И в один прекрасный день ушёл.

Было жарко, папа брёл наугад.

Он не смел ни задуматься о своём поступке, ни прислушаться к своим чувствам, он шёл прямо на закат, щурясь из-под шляпы и насвистывая, но не какую-то известную мелодию, а просто так. Холмы бежали вверх и вниз, деревья расходились с ним и исчезали позади, а тени вытягивались по мере того, как папа двигался дальше.

Солнце только-только нырнуло в море, когда он вышел на длинный каменистый пляж. Сюда не вела ни одна дорога, и никому бы и в голову не пришло здесь прогуливаться.

Папа впервые видел это место: печальный серый пляж, единственный смысл которого заключался в том, что тут кончалась суша и начиналось море. Папа спустился к воде.

И что бы вы думали? — а иначе ведь и быть не могло! — вдоль берега медленно плыла по ветру маленькая белая лодка.

— Вот они, — спокойно сказал папа и помахал.

На борту было всего три хаттифната, таких же белых, как лодка и парус. Один сидел на руле, два других — спиной к мачте. Все трое глядели вдаль, и вид у них был такой, будто они повздорили. Но Муми-папа слыхал, что хаттифнаты никогда друг с другом не ссорятся, они очень тихие существа и всё, что им надо, — это плыть вперёд, чем дальше, тем лучше. Лучше всего — до самого горизонта или на край света, что, вероятно, то же самое. Так, во всяком случае, говорят. А ещё говорят, что хаттифнатам ни до кого, кроме себя самих, нет дела, что они заряжаются от грозы и опасны для всех, кто обитает в гостиных и на верандах и всегда делает одно и то же в одно и то же время.

Всё это интересовало папу с тех пор, как он себя помнил, но, поскольку говорить о хаттифнатах иначе чем намёками не принято, он пока не знал, как всё обстоит на самом деле.

Похолодев до кончика хвоста, Муми-папа напряжённо наблюдал, как приближается белая лодка. Хаттифнаты не махали — разве хаттифнат снизойдёт до столь обыденного жеста? — но они определённо плыли к нему. Протяжно шаркнув днищем о гальку, лодка воткнулась в берег.

Хаттифнаты обратили на папу свои круглые бесцветные глаза. Тот снял шляпу и начал объяснять. Хаттифнаты покачивали лапками в такт его словам, отчего папа смутился и запутался в длинной фразе о горизонтах, верандах, свободе выбора и чаепитиях, когда на самом деле пить чай совсем не хочется. Наконец папа замолчал, совсем сконфуженный, и лапки хаттифнатов замерли.

«Почему они ничего не говорят? — нервно подумал папа. — Они что, меня не слышат или считают, что я смешон?»

Он протянул лапу и издал любезный вопросительный звук, но хаттифнаты не шевельнулись. Их глаза постепенно желтели, вбирая цвет неба.

Папа опустил лапу и отвесил неловкий поклон.

Хаттифнаты тут же встали и тоже поклонились, очень торжественно и все трое одновременно.

— Спасибо, — сказал папа.

Он больше не пытался ничего объяснять, а просто сел в лодку и оттолкнулся от берега. Небо было такое же пламенеюще-жёлтое, как в тот далёкий день. Лавируя против ветра, лодка медленно вышла в море.

Муми-папа никогда ещё не был так спокоен и доволен всем вокруг. Не нужно было ничего говорить или объяснять, ни себе, ни другим. Он просто сидел, смотрел на горизонт и слушал, как под лодкой хлюпают волны.

Когда берег исчез, над морем встала луна, жёлтая и круглая, как шар. Папа в жизни не видел такой большой и такой одинокой луны. И не представлял, что море может быть таким огромным и безупречным, каким он увидел его сейчас.

Муми-папа вдруг подумал, что в мире нет ничего настоящего и бесспорного, кроме луны, моря и лодки с тремя молчаливыми хаттифнатами.

И ещё, конечно, горизонта, сулящего ему восхитительные приключения и безымянные тайны — теперь, когда он наконец обрёл свободу.

Муми-папа решил, что будет безмолвен и загадочен, как хаттифнат. Того, кто не болтает попусту, все уважают. Думают, раз ты молчишь, то много знаешь и живёшь страшно увлекательной жизнью.

Папа посмотрел на хаттифната, сидевшего у руля в свете луны. Ему захотелось как-то поддержать его, выразить солидарность, что ли. Но папа решил промолчать. Да и не шло ему в голову ничего, как бы это сказать… ничего хорошего.

Что там говорила о хаттифнатах Мюмла? Как-то раз весной, за обедом, она обмолвилась, что они, дескать, живут разгульной жизнью. А Муми-мама ответила: «Ну что за ерунда», а Мю ужасно заинтересовалась и потребовала, чтобы ей немедленно объяснили, что это такое. Но кажется, никто толком не знал, как это — жить разгульной жизнью. Наверное, это значит быть диким и свободным в самом широком смысле.

Мама добавила тогда, что едва ли жить разгульной жизнью так уж весело, но у папы на этот счёт были сомнения. «Это как-то связано с электричеством, — уверенно заявила Мюмла. — А ещё они умеют читать чужие мысли, а это некрасиво». И разговор свернул в другое русло.

Папа быстро взглянул на хаттифнатов. Их лапки опять задвигались. «Какой ужас, — подумал он. — Уж не читают ли они своими лапами мои мысли? Вдруг они обиделись?..» Папа стал судорожно причёсывать свои мысли, наводить в них порядок, стараясь забыть всё, что он когда-либо слышал о хаттифнатах, но это оказалось не так-то просто. Сейчас он ни о чём, кроме них, думать не мог. Жаль, поговорить нельзя — ведь это так хорошо отвлекает от размышлений.

Отбросить большие опасные мысли, сосредоточиться на маленьких и безобидных? Но это тоже ничего не даст: чего доброго, хаттифнаты решат, что ошиблись в нём, что он — самый обыкновенный верандный папа…

Муми-папа усиленно всматривался в даль, где на лунной дорожке проступили очертания маленькой чёрной скалы.

Он старался думать попроще: вот остров в море, вот луна над островом, луна плывёт в море — угольно-чёрном, жёлтом, тёмно-синем. И так он думал, пока совсем не успокоился, а хаттифнаты не перестали наконец размахивать своими лапками.

Остров был маленький, но очень высокий.

Тёмный и горбатый, он походил на голову какого-нибудь крупного морского змея.

— Причаливаем? — полюбопытствовал папа.

Хаттифнаты не ответили. Они снесли на берег канат с якорем и закрепили его в расщелине. Не обращая внимания на папу, они полезли наверх. Они водили носами, принюхивались, кланялись, махали лапами, что, очевидно, было частью некоего тайного плана, в который Муми-папу посвящать не собирались.

— Ну и пожалуйста, — оскорбился папа, вылез из лодки и пошёл за ними. — Я только спросил, причаливаем ли мы, хотя, конечно, и сам вижу, что причаливаем, но разве трудно ответить? Хоть намёком, чтобы я не чувствовал, что путешествую в одиночестве. — Но папа сказал это очень тихо, сам себе.

Скала была отвесная и скользкая. Это был недружелюбный остров, который ясно давал понять, что ему никто не нужен. Здесь не росло ни цветов, ни мха, вообще ничего, — злобно насупившись, он просто торчал из моря.

Вдруг папа заметил кое-что жутко неприятное и странное. Под ногами было полным-полно красных пауков. Крошечные, но бесчисленные, они живым красным ковром кишели на чёрной скале.

Ни один паук не сидел на месте, все носились как угорелые, и казалось, что весь остров шевелится и куда-то ползёт в лунном свете.

Это было так гадко, что у папы на миг помутнело в глазах.

Он переступал с ноги на ногу, потом поднял и хорошенько отряхнул хвост. Он озирался в поисках малейшего пятачка, не занятого красными пауками, но такого места не было.

— Мне бы не хотелось вас раздавить, — бормотал папа. — О небо, почему я не остался в лодке!.. Их слишком много, и все одного вида — это противоестественно… все одинаковые…

Папа поискал глазами хаттифнатов и увидел их силуэты на горе, на фоне луны. Один хаттифнат явно что-то нашёл, но папа не мог разглядеть что.

Вообще-то ему было всё равно. Он вернулся в лодку, на ходу отряхивая лапы, как кошка. Пауки начали заползать прямо на него, и папа был крайне возмущён.

Они заползли и на канат, выстроившись длинной красной процессией, и голова этой процессии уже перебиралась на фальшборт.

Муми-папа забился в угол на корме.

«Это сон, — думал папа. — Сейчас я вскочу, разбужу Муми-маму и скажу ей: дорогая, это ужас, просто ужас — всюду пауки, ты себе не представляешь… А она ответит: ох, ну надо же, бедненький ты мой — но посмотри, тут нет ни одного паука, это тебе просто приснилось…»

Хаттифнаты медленно шли к лодке.

Почуяв это, пауки от ужаса встали на дыбы, развернулись и помчались по канату обратно на берег.

Хаттифнаты влезли на борт и оттолкнулись. Лодка выскользнула из чёрной тени и выплыла на лунную дорожку.

— Какое счастье, что вы вернулись! — с искренним облегчением воскликнул папа. — Эти пауки такие мелкие, что к ним и обратиться нельзя. Вы нашли что-нибудь симпатичное?

Хаттифнаты посмотрели на него долгим лунным взглядом и промолчали.

— Я спросил, удалось ли вам что-нибудь найти, — повторил папа, и нос его покраснел. — Если это секрет, можете, так и быть, не рассказывать. Но скажите хотя бы, что вы что-то нашли.

Хаттифнаты смотрели на него и не двигались. Чувствуя, как жар приливает к щекам, Муми-папа закричал:

— Вы любите пауков? Нравятся они вам или не нравятся? Я хочу знать! Прямо сейчас!

Повисла долгая тишина, и тогда один из хаттифнатов шагнул вперёд и развёл лапы. Может, он что-то сказал, а может, это просто ветер шептал над водой.

— Извините, — неуверенно пробормотал папа, — я понимаю.

Вероятно, хаттифнат объяснил ему, что пауки им скорее безразличны. Или выразил сожаление о чём-то таком, что невозможно изменить. Например, что хаттифнаты и Муми-папа, увы, не понимают друг друга и поэтому не могут разговаривать. А возможно, хаттифнат был разочарован и считал, что папа ведёт себя как ребёнок. Папа тихо вздохнул и грустно посмотрел на своих спутников. Теперь он видел, что́ они нашли. Это был небольшой обрывок берёзовой коры — из тех, что море скручивает в свитки и разбрасывает по берегу. Берёста — только и всего. Ты разворачиваешь её, будто старинную рукопись, внутри она белая и гладкая, как шёлк, но стоит отпустить края — и кора снова скрутится. Как маленький кулачок, сжимающий тайну. Муми-мама обычно обматывала такой берёстой ручку кофейника.

Вероятно, в этом свитке было какое-то очень важное послание. Но папа уже потерял к нему интерес. Он немного замёрз и приготовился спать, свернувшись калачиком на дне лодки. Хаттифнаты не чувствовали холода, только электрический ток.

И никогда не спали.

Муми-папа проснулся на рассвете. У него затекла спина, и по-прежнему было холодно. Из-под полей шляпы он видел кусочек фальшборта и серый треугольник моря, который опускался, поднимался и снова опускался. Папу слегка укачало, и он совсем не чувствовал себя бесстрашным папой в поисках приключений.

Один из хаттифнатов сидел на банке, чуть повыше него, наискосок. Папа тайком наблюдал за ним. Глаза у хаттифната теперь были серые. Изящные лапы медленно двигались, как крылья бабочки. Возможно, он разговаривал с другими или думал. Голова была круглая и сразу переходила в туловище, безо всякой шеи. «Как длинный белый чулок, — подумал папа. — С бахромой снизу. Или как белый поролон».

Ему стало по-настоящему нехорошо. Он вспомнил, как он вёл себя накануне вечером. И пауков тоже вспомнил. Впервые в жизни он видел напуганных пауков.

— Ох-ох, — пробормотал папа.

Он хотел сесть, но вдруг заметил берестяной свиток и похолодел. Уши встали торчком под шляпой. Свиток лежал в черпаке, на дне лодки, и медленно катался туда-сюда, повторяя движение волн.

Муми-папа тут же позабыл о своём недомогании. Его лапа осторожно поползла в сторону свитка. Он взглянул на хаттифнатов: те, как всегда, не сводили глаз с горизонта. Но вот берёста у него, он сжал лапу, медленно потянул свиток к себе. И в тот же миг почувствовал лёгкий удар электрического тока, не сильнее, чем от батарейки карманного фонарика. Хотя стрельнуло до самого затылка.

Муми-папа долго лежал неподвижно, стараясь успокоиться. Потом медленно развернул секретный документ. Обычная белая берёста. На ней — ни карты, где зарыты сокровища, ни шифра. Ничего.

Может, это такая визитная карточка, которую хаттифнат оставляет из вежливости для других хаттифнатов на каждом одиноком острове? Может, получая этот маленький разряд тока, хаттифнаты испытывают такое же тёплое дружеское чувство, как мы, когда открываем долгожданное письмо? Или, может быть, они умеют читать невидимый шрифт, недоступный пониманию обычных троллей? Разочарованный, Муми-папа скрутил свиток и поднял глаза.

Хаттифнаты спокойно наблюдали за ним. Муми-папа покраснел.

— Как-никак мы в одной лодке, — сказал он.

Папа не ожидал, что ему ответят. Он, как хаттифнаты, развёл лапами, беспомощно и сокрушённо, и вздохнул.

Ветер тихим воем отзывался в натянутых штагах. Море катило мимо них свои серые волны к самому краю света, и Муми-папа с грустью подумал: «Если это — разгульная жизнь, я лучше съем свою шляпу».

Острова бывают очень разные, но, если они достаточно малы и заброшены достаточно далеко в море, они непременно немного одиноки и печальны. Вокруг сменяются ветра, идёт на убыль жёлтая луна, чернеет по ночам море. Но сами острова неизменны, лишь хаттифнаты иногда приплывают к их берегам. Скалы, валуны, камни, забытые полоски земли — их и островами-то не назовёшь. Возможно, перед приходом дня они ныряют под воду и выныривают ночью, чтобы оглядеться по сторонам. Ведь мы так мало знаем. Хаттифнаты, с которыми плыл Муми-папа, останавливались на каждом таком островке. Где-то их поджидал небольшой берестяной свиток. Где-то не поджидало ничего, и остров был гладкой тюленьей спиной, вокруг которой играли волны, или рваной скалой с высокими сугробами красных водорослей. Но везде, где бы хаттифнаты ни останавливались, на самой вершине острова они оставляли маленький белый свиток.

«Они одержимы какой-то идеей, — подумал папа. — Эта идея для них важнее всего остального. И я намерен следовать за ними, пока не узнаю, что́ это».

Красные пауки им больше не попадались, но, когда лодка причаливала, папа всё же оставался на борту. Потому что эти острова напомнили ему о других островах, оставшихся далеко позади, о семейных плаваниях и тенистых бухтах, о палатке и маслёнке, которую прятали под лодку, в тень, о стаканах сока на песке и плавках, разложенных на камне… Разумеется, он нисколько не скучал по этой уютной верандной жизни.

Это была просто мимолётная мысль, навеявшая грусть. Ерунда, которая больше не шла в расчёт.

Папа вообще теперь рассуждал иначе. Он всё реже вспоминал, что́ ему довелось повидать за свою привольную и кипучую жизнь, и столь же редко мечтал о том, что́ принесут ему грядущие дни.

Его мысли скользили вперёд, как лодка, без воспоминаний и надежд, как странствующие серые волны, которым не важно, доберутся они до горизонта или нет.

С хаттифнатами папа больше не заговаривал. Он вместе с ними глядел на море, его глаза, подобно их глазам, выцвели и отражали меняющийся цвет неба. И когда на горизонте попадались новые острова, папа не шевелился, разве что хвост легонько постукивал по настилу на дне лодки.

«Интересно, — как-то раз задумался папа, когда лодка скользила по бесконечной мёртвой зыби, — интересно, не становлюсь ли я сам похож на хаттифната?»

День выдался жаркий, и к вечеру на море накатил туман. Это был тяжёлый и странный, красно-жёлтый туман, и папе показалось, что он немного живой и опасный.

За бортом играли и фыркали морские змеи. Муми-папа видел, бывало, как мелькнёт в воде круглая тёмная голова, перепуганные глаза поглядят-поглядят на хаттифнатов, а потом удар хвоста — и стремглав обратно в туман.

«Они боятся их так же, как пауки, — подумал папа. — Все боятся хаттифнатов…»

В тишине прокатился далёкий гром, потом всё опять стихло и замерло.

Раньше папа всегда думал, что гроза — это жуть как увлекательно. Сейчас он вообще ничего не думал. Он был свободен, но ему ничего не хотелось.

Вдруг из тумана выплыла лодка с большой компанией на борту. Папа вскочил. И вмиг превратился в себя былого: он подкидывал в воздух шляпу, махал руками и кричал. Незнакомая лодка повернула к ним. Она была белая, и парус тоже. И пассажиры тоже были белые…

— О, вот оно как… — сказал папа.

Разобрав, что это хаттифнаты, он перестал махать и сел.

Обе лодки плыли вперёд, не обращая друг на друга никакого внимания.

И тут из тёмного тумана одна за другой выскользнули другие лодки — тени, которые все плыли к одной цели, и все с хаттифнатами на борту. Где-то ехало семь, где-то пять, где-то одиннадцать хаттифнатов, а где-то и вовсе один-единственный хаттифнат, но число всегда было нечётное.

Туман отступил, слившись с сумерками, тоже красновато-жёлтыми. На море было полным-полно лодок. Они направлялись к новому острову, вытянутому, без деревьев и возвышенностей.

Гром громыхнул снова. Он сидел где-то внутри огромной черноты, которая всё разрасталась и разрасталась над горизонтом.

Одна за другой лодки причаливали и спускали паруса. Пустынный берег кишел хаттифнатами, которые уже вытащили свои лодки на берег и теперь приветствовали друг друга.

Повсюду, насколько хватало глаз, бродили белые торжественные существа и кланялись. Они беспрестанно шевелили лапками и шелестели. А вокруг них шепталась прибрежная трава.

Папа стоял чуть поодаль, жадно высматривая в толпе своих хаттифнатов. Это было для него очень важно. Ведь они единственные, кого он немного знал… Да, совсем немного. Но всё-таки.

Однако его знакомые растворились в толпе — хаттифнаты ничем не отличались друг от друга, и папе вдруг стало так же жутко, как на острове с пауками. Он нахлобучил шляпу до самых глаз, напустив на себя грозный и непринуждённый вид.

Шляпа оставалась единственным надёжным и неизменным предметом на этом чудно́м острове, где всё было таким белым, шепчущимся и неопределённым.

Муми-папа больше не доверял себе, но в шляпу он верил крепко; она была высокая, угольно-чёрная и вполне определённая, а с внутренней стороны тульи Муми-мама подписала: «М. П. от твоей М. М.», чтобы отличить её от всех остальных шляп в мире.

Но вот причалила последняя лодка, её вытащили на берег, и хаттифнаты перестали шуршать. Они разом обратили к папе свои красно-жёлтые глаза и медленно двинулись на него.

«Хотят драться», — подумал папа и сразу оживился.

Ему вдруг ужасно захотелось драться — всё равно с кем, просто драться, кричать и верить, что все остальные не правы и их надо поколотить.

Но хаттифнаты никогда не дерутся, а также не спорят, не думают о других плохо и вообще не думают.

Хаттифнаты — сотни хаттифнатов — один за другим подходили к папе и кланялись, а папа снял шляпу и кланялся в ответ, пока не разболелась голова. Сотни лап махали ему, и в конце концов папа тоже замахал лапами, чисто от усталости.

Раскланявшись с последним хаттифнатом, Муми-папа напрочь забыл, что ещё недавно хотел подраться. Сжимая шляпу, он покорно и учтиво пошёл за хаттифнатами по шепчущей траве.

Гроза тем временем вскарабкалась высоко на небо и нависла над ними, как готовая обрушиться стена. Наверху носился ветер, которого они не чувствовали, и испуганно подгонял мелкие обрывки облаков.

Над самым морем мерцали короткие и причудливые молнии: зажигались, гасли и снова зажигались.

Хаттифнаты собрались на середине острова. Они повернулись к югу, откуда шла гроза, совершенно как морские птицы перед непогодой. А потом один за другим засветились, как ночные светильники. Они вспыхивали в такт молниям, и трава вокруг них вся искрилась от электричества.

Папа лёг на спину, глядя на бледную зелень прибрежных растений. Тонкие светлые листья на фоне тёмного неба. Дома у них была подушка с папоротниками, расшитая Муми-мамой. Светло-зелёные листья на чёрном-пречёрном фетре. Очень красивая подушка.

Гроза подошла ближе. Почувствовав в лапах лёгкие уколы электричества, Муми-папа сел. Воздух был полон дождя.

Вдруг лапы хаттифнатов затрепетали, как крылья мотыльков. Хаттифнаты раскачивались всем телом, кланялись, танцевали. Зазвенела, разрастаясь по всему острову, тонкая комариная песня. Хаттифнаты выли, одиноко и тоскливо, как ветер свистит в бутылочном горлышке. Папе нестерпимо захотелось присоединиться к ним — тоже качаться взад-вперёд и выть, качаться и шелестеть.

В ушах у него кольнуло, лапы задвигались. Папа встал и медленно пошёл к хаттифнатам. «Их тайна как-то связана с грозой, — подумал он. — Вот что они ищут и о чём тоскуют…»

На остров упала темнота и молнии — белые и грозно шипящие. Вдалеке шумно нёсся по морю ветер, всё ближе, ближе, и вот разразилась гроза, самая безудержная на папиной памяти.

Тяжёлые вагоны, гружённые камнями, с грохотом катались взад-вперёд, взад-вперёд, а потом налетел ветер и сбил папу с ног.

Папа сидел в траве, придерживая шляпу, шторм продирал его насквозь, и вдруг он подумал: «Ну нет! Что это на меня нашло? Я не хаттифнат, я Муми-папа… Что я здесь делаю?..»

Он посмотрел на хаттифнатов и внезапно с электрической ясностью понял про них всё. Понял, что оживить хаттифната может только большая, огромная гроза. Хаттифнаты несут в себе большой заряд, но беспомощно изолированы друг от друга. Они ничего не чувствуют, не думают — только ищут. Но когда гроза наполняет воздух электричеством, они включаются и наконец могут жить изо всех сил, испытывая большие, сильные чувства.

Видимо, этого им так и не хватает. Возможно, собираясь большими компаниями, они притягивают к себе грозу…

«Да, должно быть, так, — подумал папа. — Бедные хаттифнаты. А я сидел в своей бухте и думал, что они такие оригинальные, такие свободные — только потому, что молчат и всё время стремятся вперёд. А сказать-то им просто нечего, и плыть — некуда…» В этот миг туча разверзлась и хлынул дождь, блестящий и белый в свете молний.

Папа вскочил на ноги, глаза его были даже синее обычного, и закричал:

— Я ухожу! Я немедленно отправляюсь домой!

Он высоко поднял нос и натянул шляпу на уши. Потом припустил к берегу, спрыгнул в одну из белых лодок, поднял парус и поплыл прямо в открытое бушующее море.

Муми-папа опять был самим собой, он имел собственное мнение по самым разным вопросам, и он очень хотел домой.

«Подумать только — никогда не радоваться и никогда не огорчаться, — думал папа, пока лодка мчала сквозь шторм. — Никогда никого не любить, не злиться и не иметь возможности простить. Не спать и не мёрзнуть, не ошибаться, не мучиться животом и не почувствовать облегчение, что боль прошла, не праздновать день рождения, не пить пиво и не терзаться угрызениями совести…

Вообще ничего. Кошмар».

Счастливый и промокший до костей, Муми-папа ничуть не боялся грозы. Они никогда не заведут дома электричества и по вечерам будут зажигать только керосиновую лампу.

Муми-папа ужасно соскучился по своей семье и по своей веранде. Он понял вдруг, что только там сможет стать свободным и бесстрашным, каким должен быть настоящий папа.