Жил-был хемуль. Он работал в парке аттракционов — правда, это ещё не значит, что ему жилось так уж весело. Он компостировал билеты, чтобы никто из посетителей не повеселился больше одного раза, а от такой работы, если делаешь её всю жизнь, можно очень даже запросто впасть в уныние.

Он компостировал и компостировал, а сам всё мечтал, чем займётся, когда наконец-то выйдет на пенсию.

На всякий случай, если вы вдруг не знаете, пенсия — это когда ты состарился и можешь заниматься чем хочешь в своё удовольствие. По крайней мере, так хемулю объяснили родственники.

А родственников у него было видимо-невидимо: большие, шумные, болтливые хемули, которые то и дело хлопали друг друга по спине и громко, раскатисто хохотали.

Они вместе владели парком аттракционов, а ещё играли на тромбонах, метали молот и всячески пугали народ.

Не со зла, конечно.

Хемуль не владел ничем, потому что приходился им дальней роднёй, так сказать, седьмой водой на киселе, и, поскольку не умел говорить «нет» и никогда не высовывался, он сидел с их детьми, качал большой раздувальный мех для карусели, ну и компостировал билеты.

— Всё равно ты всегда один и делать тебе нечего, — ласково говорили ему другие хемули. — Это пойдёт тебе на пользу, взбодришься немного — будешь при деле и в весёлой компании.

— Но я никогда не бываю один, — пытался объяснить хемуль. — У меня и времени на это нет. Все вокруг вечно хотят меня приободрить. Простите, но я бы так хотел…

— Вот и отлично! — отвечали родственники и хлопали его по плечу. — Так держать! Никогда не один, всегда при деле.

И хемуль возвращался к своим билетам, мечтая о бесконечном, восхитительном, тихом одиночестве и о том, как бы поскорее состариться.

Карусели кружились, трубили трубы, и каждый вечер, слетая на вагонетках с горок, пронзительно визжали гафсы, хомсы и мюмлы. Дронт Эдвард взял первый приз по битью фарфора; всюду танцы, гвалт, смех и ругань, все едят и пьют… И вскоре грустный и мечтательный хемуль стал попросту шарахаться от весёлых и шумных компаний.

Спал он в детской. Днём здесь было светло и уютно, а по ночам, когда дети просыпались и плакали, хемуль брал шарманку и играл, пока те не успокоятся.

Он чем мог помогал по хозяйству — ведь в доме, где живёт целая орава хемулей, дело всегда найдётся; наш хемуль никогда не оставался один, все вокруг были в превосходном настроении и непременно хотели поделиться с ним мыслями по тому или иному поводу, рассказать, чем занимаются и чем думают заняться. Только ответить они ему никогда не давали.

— А я скоро состарюсь? — как-то раз спросил за ужином хемуль.

— Состаришься? Ты? — весело гаркнул его дядя. — Не волнуйся, до старости тебе далеко. Выше нос! Кто молод духом, тот не стареет.

— Но я чувствую себя ужасно старым, — с надеждой проговорил хемуль.

— Да ладно, — хмыкнул дядя. — Сегодня вечером, чтобы немного взбодриться, мы устроим фейерверк, духовой оркестр будет играть до самого рассвета.

Но фейерверк не состоялся — вместо него зарядил дождь. Он шёл всю ночь, и весь следующий день, и следующий день тоже, и всю неделю напролёт.

Если совсем уж честно, дождь лил восемь недель подряд. Никто в жизни не видывал ничего подобного.

Парк аттракционов пожух и поблёк, как цветок. Он просел, полинял, заржавел и съёжился, а поскольку возведён был на песке, то все сооружения начали медленно ускользать.

Тяжко вздохнув, горки с вагонетками плюхнулись в воду, карусели вертелись в больших серых лужах и в конце концов, тихо позванивая, тронулись в путь — по новым рекам, намытым дождём. Малыши — кнютты, скрютты, хомсы, мюмлы и прочие — прижались носами к стеклу, глядя, как вместе с дождём уходит июль, а краски и музыка уплывают прочь.

Зеркальная комната распалась на миллионы блестящих от воды осколков, алые бумажные розочки из «Павильона чудес» намокли и поплыли по лугам. Округу огласил жалобный детский плач.

Родители совсем отчаялись, потому что дети слонялись без дела и грустили о потерянном парке.

С деревьев уныло свисали флажки и сдувшиеся шары, в «Комнате смеха» стояла грязь, а трёхголовый крокодил устремился к морю. Правда, уже с одной головой, потому что две другие отклеились.

Хемули веселились от души. Глядя в окно, они тыкали пальцами, хлопали друг друга по спине и кричали:

— Смотрите! Вон плывёт занавес «Арабской тайны»! А вон танцплощадка! А вон пять летучих мышей из «Комнаты ужасов» повисли под крышей Филифьонкиного домика! Это же просто великолепно!

Они радостно решили, что откроют каток — конечно, когда вода замёрзнет и превратится в лёд, — и заверили хемуля, что он сможет и там проверять билеты.

— Нет, — сказал вдруг хемуль. — Нет, нет и нет. Ни за что. Я хочу на пенсию. Хочу делать что хочу и жить в тишине и полном одиночестве.

— Но, дорогой дядя! — обратился к хемулю его племянник. Он был несказанно удивлён. — Ты это серьёзно?

— Да, — отвечал хемуль. — Серьёзней не бывает.

— Но почему же ты нам раньше ничего не говорил? — растерянно спросили родственники. — Мы думали, тебе нравится.

— Я не решался.

Родственники снова захохотали. Выходит, всю свою жизнь хемуль занимался тем, что ему не нравится, только потому, что не мог сказать «нет»? Это их ужасно рассмешило.

— Ну и что же ты хочешь? — ободряюще спросила его тётка.

— Построить кукольный дом, — прошептал хемуль. — Самый красивый кукольный дом в мире, многоэтажный. Дом, где будет много комнат, и все одинаково серьёзные, пустые и тихие.

Тут хемули захохотали так, что аж на стулья попáдали. Они пихали друг друга локтями и кричали:

— Кукольный дом! Нет, вы слышали?! Он сказал «кукольный дом»! — рыдали они от смеха. — Дорогой ты наш, да делай всё, что душе угодно! Можешь взять себе старый бабушкин парк, там нынче должно быть тихо. Возись на здоровье, играйся сколько влезет. Удачи, желаем хорошенько повеселиться!

— Спасибо, — сказал хемуль, и внутри у него всё сжалось. — Я знаю, что вы всегда хотели мне добра.

От мечты о кукольном доме с красивыми тихими комнатами ничего не осталось, хемули разрушили её своим смехом. Но они не были виноваты. Они бы искренне огорчились, если бы узнали, что чем-то навредили хемулю. Слишком уж опасно раньше времени раскрывать другим свои сокровенные мечты.

Хемуль отправился в старый бабушкин парк. Теперь парк принадлежал ему. Он взял с собой ключ.

Парк стоял закрытый с тех самых пор, когда бабушка подожгла свой дом фейерверками и уехала вместе со всем семейством.

Это было давно, и хемуль даже немного заплутал.

Деревья в лесу стали выше, а дорожки спрятались под водой. Пока он шёл, дождь перестал — так же внезапно, как начался восемь недель назад. Но хемуль этого не заметил. Он горевал по утраченной мечте — делать кукольный дом ему больше не хотелось.

Но вот между деревьями показалась стена. Всё ещё очень высокая, хотя местами обрушенная. Железная калитка заржавела, замок долго не поддавался.

Наконец хемуль вошёл внутрь и запер за собой калитку. И вдруг он совершенно позабыл о кукольном доме. Впервые в жизни хемуль открыл и закрыл за собой свою собственную дверь. Он был дома. Он больше ни у кого не жил.

Дождевые тучи медленно отступали, вышло солнце. Над мокрой растительностью клубился пар, всё вокруг переливалось. Парк стоял зелёный и безмятежный. Как же давно здесь не стригли траву и не убирали! Деревья клонили ветки до самой земли, буйные кусты карабкались на деревья, тут и там среди зелени журчали ручьи, которые в своё время велела прорыть бабушка. Забыв, что должны орошать парк, они занимались исключительно собой; правда, мостки ещё кое-где сохранились, хотя дорожки давным-давно исчезли.

Хемуль ринулся в зелёную приветливую тишину, он скакал, он катался в ней кубарем и чувствовал себя юным, как никогда прежде.

«О как хорошо наконец состариться и выйти на пенсию! — думал он. — О как я люблю своих родственников! Наконец-то я могу о них больше не думать».

Он шагал по высокой блестящей траве, он обнимал деревья и даже ненадолго прикорнул на солнечной полянке посреди парка. Здесь когда-то стоял бабушкин дом. Время больших фейерверков прошло. На месте дома пробились молодые деревья, а там, где была бабушкина спальня, рос огромный куст шиповника, усыпанный тысячью красных ягод.

Настала ночь с множеством больших звёзд, и хемулю до сих пор не разонравился его парк. Такой большой и таинственный — в нём ничего не стоило потеряться, но хемуля это ничуть не страшило — ведь он был дома.

Хемуль всё бродил и бродил по парку.

Он забрёл в бабушкин фруктовый сад, где на земле валялись яблоки и груши, и на секундочку подумал: «Как жаль! Мне не съесть и половины. Надо бы…» Но тут же забыл, о чём хотел подумать дальше, зачарованный одиночеством и тишиной.

Лунный свет, падавший между стволами, принадлежал ему одному, хемуль влюбился в прекраснейшие деревья, он плёл венки из листьев и вешал их себе на шею. В ту первую ночь он не мог сомкнуть глаз.

Утром зазвонил старый колокольчик на калитке. Хемуль заволновался. Кто-то хочет войти, кому-то от него что-то нужно! Хемуль незаметно залез в кусты под стеной и притаился. Колокольчик зазвонил опять. Хемуль вытянул шею и увидел, что у калитки стоит совсем маленький хомса.

— Уходи! — испуганно закричал хемуль. — Это частные владения. Я здесь живу.

— Знаю, — ответил маленький хомса. — Хемули прислали тебе обед.

— О… надо же… как мило с их стороны, — немного успокоился хемуль.

Он отпер калитку, слегка приоткрыл её и взял корзинку с едой. Потом закрыл. Хомса так и стоял, не сводя с него глаз. Оба молчали.

— Ну, как вообще дела? — нетерпеливо спросил хемуль. Он переминался с ноги на ногу, мечтая поскорее вернуться в парк.

— Плохо, — честно ответил хомса. — Нам всем очень плохо. Малышам то есть. У нас больше нет парка аттракционов. Мы всё время грустим.

— О, — сказал хемуль, вперясь в землю. Он не хотел, чтобы его вынуждали думать о чём-то печальном, но он так привык слушать других, что не мог просто уйти.

— Тебе, наверное, тоже грустно, — сочувственно сказал хомса. — Ведь ты компостировал билеты. Если к тебе подходил кто-то совсем маленький, чумазый и несчастный, ты не пробивал билет, а щёлкал щипцами в воздухе! И разрешал кататься по одному билету два или даже три раза!

— Просто у меня зрение слабовато, — объяснил хемуль. — Ты домой не собираешься?

Хомса кивнул, но не ушёл. Он шагнул к калитке и сунул нос между прутьями.

— Дяденька, — прошептал он. — У нас есть тайна.

Хемуль в ужасе отшатнулся — он не любил чужие тайны и признания.

Но хомса взволнованно продолжал:

— Мы почти всё спасли. Он в сарае у Филифьонки. Не представляешь, как нам пришлось покорпеть: мы спасали, спасали — ночью, тайком от всех, вылавливали из воды, снимали с деревьев, сушили, чинили и старались сделать его как можно красивее!

— Ты о чём? — не понял хемуль.

— О парке аттракционов, конечно! — воскликнул хомса. — Мы столько всего нашли, столько отдельных частей уцелело! Ну разве это не здорово?! Может, хемули соединят все части вместе, и ты сможешь снова компостировать билеты.

— О, — тихо сказал хемуль и поставил корзинку на землю.

— Классно, правда? Вот ты, наверное, удивился! — добавил хомса, рассмеялся, помахал и исчез.

На следующее утро хемуль ждал у калитки, взволнованно переступая с ноги на ногу, и когда появился хомса с корзинкой, хемуль закричал:

— Ну? Как?

— Они не захотели. — Хомса был раздавлен. — Они решили построить каток. А большинство из нас зимой впадает в спячку, да и где нам взять коньки…

— Какая жалость! — радостно воскликнул хемуль.

Хомса не ответил, слишком он был огорчён. Он просто поставил корзинку на землю и ушёл восвояси.

«Бедные дети, — подумал хемуль. — Ох-ох». И стал размышлять о шалаше, который он решил построить на руинах бабушкиного дома.

Хемуль строил весь день и страшно радовался. Он возился, пока не стемнело и уже ничего нельзя было разглядеть, уснул измождённый и счастливый и долго спал на следующее утро.

Когда он вышел к калитке за едой, хомсы уже не было. На крышке корзинки лежало письмо, подписанное кучей детей. «Дорогой дяденька из парка аттракционов, — прочёл хемуль. — Всё это — тебе, потому что ты добрый и, может быть, ты как-нибудь пустишь нас к себе поиграть, потому что ты нам нравишься».

Хемуль ничего не понял, но в животе у него заворочалось ужасное предчувствие.

А потом он увидел. За калиткой дети сложили то, что осталось от парка и что им удалось подобрать. А такого было немало. Всё по большей части поломано и собрано не так, как надо. Странное зрелище — словно все эти предметы лишились своего смысла. Потерянный, но яркий мир дерева, шёлка, стальной проволоки, бумаги и ржавого железа. Мир этот с грустью и надеждой взирал на хемуля, а хемуль в панике смотрел на него.

Не выдержав, хемуль сбежал в парк, где продолжил строить свою хижину отшельника.

Хемуль строил, строил, но ничего не получалось. Он работал нетерпеливо, мысли его витали далеко, и вдруг крыша обрушилась и шалаш схлопнулся.

— Ну нет же, — сказал хемуль. — Я не хочу. Я только-только научился говорить «нет». Я пенсионер. Я делаю, что мне нравится. И, кроме этого, ничего делать не желаю.

Он повторил эти слова несколько раз, с каждым разом всё более грозно. Потом встал, прошёл через парк, отпер калитку и начал затаскивать благословенный хлам внутрь.

Дети сидели на высокой полуразрушенной стене, окружавшей хемулев парк. Как воробьи, только молча.

Иногда кто-нибудь из них шёпотом спрашивал:

— Что он сейчас делает?

— Тсс, — шептал другой. — Он не хочет разговаривать.

Хемуль развесил на ветках фонари и бумажные розочки, а всё поломанное прислонил к деревьям повреждённой стороной внутрь. Сейчас он возился с тем, что когда-то было каруселью. Детали не подходили друг к другу, половины не хватало.

— Ничего не получится! — разозлившись, крикнул хемуль. — Только посмотрите! Сплошной хлам и мусор! Нет!!! Вам сюда нельзя, мне не нужна ваша помощь!

По стене пробежал шелест ободрения и сочувствия, но никто ничего не сказал.

Хемуль пытался построить из карусели дом. Он составил лошадок в траву, лебедей опустил в воду, остальное перевернул вверх дном и взялся за дело так усердно, что волосы встали торчком. «Кукольный дом! — горестно думал хемуль. — Хижина отшельника! Мишура на мусорной куче, да и только, шум и гам, как это было всю мою жизнь…»

Хемуль поднял глаза и закричал:

— Хватит глазеть! Бегите к хемулям и скажите, что завтра мне не нужен обед! Пусть лучше пришлют молоток и гвозди, свечи, верёвку и несколько двухдюймовых реек, да поскорее!

Дети в восторге засмеялись и убежали.

— А мы что говорили! — закричали хемули, хлопая друг друга по спине. — Он грустит. Бедняга скучает по своему парку!

И прислали ему всего, что он просил, и даже вдвое больше того, а ещё еды на неделю, десять метров красного бархата, большие рулоны золотой и серебряной бумаги и на всякий случай шарманку.

— Ну нет, — сказал хемуль. — Музыкальному ящику тут не место. Никаких шумных предметов!

— Конечно-конечно, — послушно сказали дети и остановились с шарманкой у калитки.

Хемуль строил и строил. И вскоре поймал себя на том, что ему — нравится. На деревьях, покачиваясь на ветру, сверкали тысячи зеркальных осколков. На самом верху, в кронах, хемуль сколотил сиденья и мягкие гнёзда, где можно сидеть, укрывшись от чужих взглядов, пить сок или спать. А с крепких ветвей свисали качели.

С горками пришлось повозиться. От прежнего аттракциона почти ничего не осталось, поэтому новый получился в три раза меньше. Зато, утешал себя хемуль, теперь никто не будет кричать от страха. В самом конце вагонетки плюхались в ручей — ведь многим это так нравится.

Хемуль пыхтел и стонал. Стоило ему укрепить горку с одного конца, как другой конец падал. Наконец хемуль рассердился и как закричит:

— Кто-нибудь, да помогите же мне! Я не могу делать десять дел одновременно!

Дети спрыгнули на землю и бросились помогать.

С тех пор они всё строили вместе, а хемули присылали им столько еды, что дети могли оставаться в парке целый день.

Вечером они уходили домой, но на рассвете снова стояли у калитки и ждали. А однажды утром привели с собой на верёвке крокодила.

— А он точно не будет шуметь? — недоверчиво спросил хемуль.

— Точно, — сказал хомса. — Сло́ва не скажет. Теперь, когда он избавился от двух лишних голов, он стал довольный и тихий.

Однажды сын Филифьонки нашёл в печке удава. Удав был добрый, и его немедленно принесли в бабушкин парк.

Окрестные жители собирали для хемуля разные диковинки или просто присылали печенье, кастрюли, занавески, карамельки и всякую всячину. По утрам они как одержимые передавали с детьми подарки, и хемуль брал всё, что не производит слишком много шума.

Но входить в парк разрешалось только детям.

Старый бабушкин парк с каждым днём становился всё волшебнее. Посередине стояла карусель — новый дом хемуля. Пёстрая и слегка покосившаяся, она скорее напоминала большой яркий кулёк из-под карамелек, который скомкали и бросили в траву.

Внутри дома-карусели рос куст шиповника, усеянный красными ягодами.

И наконец в один тихий и нежный вечер всё было готово. Готово окончательно и бесповоротно, и хемуля на миг охватила печаль оттого, что всё завершилось.

Они зажгли фонарики и стояли, глядя на свою работу.

На больших тёмных деревьях мерцали зеркальные стёклышки, серебро и золото, всё было готово и ждало своего часа: пруды, лодки, туннели, горка, тележка с соками, качели, мишени для метания дротиков, деревья для лазания, яблони…

— Начинайте, — сказал хемуль. — Но помните, что это не парк аттракционов, а парк тишины.

Дети бесшумно нырнули в волшебный мир, который они сами помогли создать. Только хомса обернулся и спросил:

— Тебе не грустно, что ты больше не будешь компостировать билеты?

— Ничуть, — сказал хемуль. — Я бы всё равно только щёлкал щипцами в воздухе.

Он зашёл в дом-карусель и включил луну из «Павильона чудес». Потом лёг в гамак Филифьонки и стал глядеть на звёзды сквозь дыру в потолке.

На улице всё было тихо. Он слышал только ручьи и ночной ветер.

Его вдруг охватила тревога. Хемуль сел и прислушался. Ни звука.

«А вдруг им не весело? — озабоченно подумал он. — Вдруг, чтобы по-настоящему веселиться, им непременно нужно орать во всю глотку?.. Вдруг они ушли?!»

Хемуль вскочил на комод Гафсы и высунул голову сквозь дыру в потолке. Дети не ушли. Парк шелестел и мельтешил тайной восторженной жизнью. Всплески, приглушённый хохот, лёгкие хлопки, топот маленьких лап… Детям было весело.

«Завтра, — подумал хемуль, — завтра я разрешу им смеяться и, может быть, даже немножко напевать себе под нос, если очень захочется. Но не больше. Ни в коем случае».

Он слез с комода и снова улёгся в гамак. И вскоре уснул, совершенно спокойный.

По ту сторону калитки, запертой на ключ, стоял его дядя и пытался заглянуть внутрь. «Непохоже, что им там весело, — подумал он. — Однако каждый веселится как умеет. А мой бедняга-племянник всегда был чудаковат».

Шарманку дядя унёс домой, потому что всегда любил музыку.