Медленно и старательно хомса Киль прочёл: «Невозможно описать словами период смуты и хаоса, который неминуемо должен был последовать за утратой электрического заряда. У нас есть причины предполагать, что этот нуммулит, этот уникальный феномен, который, несмотря ни на что, можно отнести к подцарству простейших, в изрядной степени остановился в своём развитии и переживал период вымирания. Способность к фосфоресцированию была утрачена, и достойное сожаления существо вело отшельническую жизнь в глубоких расщелинах и гротах, могущих предоставить временное укрытие от внешнего мира».
— Ну вот, — прошептал Киль. — Теперь на него любой может напасть, он ведь больше не электрический… Он только съёживается и съёживается и не знает, куда деваться…
Хомса завернулся в сеть и принялся рассказывать. Он отправил существо в долину, в которой жил некий хомса, умеющий поднимать электрические бури. Белые и фиолетовые вспышки озаряли долину, сначала вдалеке, потом всё ближе и ближе…
К Староуму в корзинку не поймалось ни одной рыбёшки. Он заснул на мосту, надвинув шляпу на нос. Рядом валялась Мюмла на коврике, стащенном с изразцовой печи, она смотрела на коричневую бегущую воду.
Возле почтового ящика Хемуль выписывал на фанерке морилкой для дерева, крупными буквами: «Муми-долина».
— Ты это для кого? — спросила Мюмла. — Уж если сюда кто пришёл, он и сам знает, что он здесь.
— Это я не для других, — объяснил Хемуль. — Это я для себя.
— А зачем? — спросила Мюмла.
— Не знаю, — с удивлением признался Хемуль. Раздумывая над ответом, он вывел последнюю букву и предположил: — Может, для точности? Имена, названия — в этом что-то есть. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.
— Нет, — пожала плечами Мюмла.
Хемуль достал из кармана большой гвоздь и принялся прибивать фанерку к мосту. Староум встрепенулся и пробормотал:
— Спасите предка…
Снусмумрик вылетел из палатки в надвинутой на глаза шляпе и закричал:
— Что ты делаешь? Перестань сейчас же!
Они никогда раньше не видели, чтобы Снусмумрик давал волю чувствам, и очень растерялись и испугались. Хемуль вытащил гвоздь обратно.
— И не напускай на себя обиженный вид, — добавил Снусмумрик с упрёком. — Ты же знаешь.
Даже Хемулю следовало знать, что всякий снусмумрик ненавидит таблички и надписи типа: «Частная территория», или «Закрыто», или «Воспрещается», или «Не ходить»; даже если вас совершенно не интересуют снусмумрики, стоит запомнить: таблички — единственный способ разозлить их, задеть за живое и заставить потерять самообладание. Вон Снусмумрик его и потерял. Из-за них он кричал, ему пришлось выйти из себя, и простить им это невозможно, даже если теперь они повытаскивают все гвозди на свете!
Хемуль пустил фанерку в реку. Буквы быстро потемнели и стали неразборчивыми, поток подхватил табличку и унёс её в море.
— Смотри, она уже уплыла, — сказал Хемуль. — Может, не так это и важно, как мне показалось.
Хемуль заговорил чуть-чуть по-другому. В его голосе было чуть меньше уважения, он позволил себе подойти на полшага ближе и имел на это право. Снусмумрик ничего не ответил, он стоял неподвижно. Вдруг он бросился к почтовому ящику, поднял крышку и заглянул внутрь, метнулся к большому клёну и сунул руку в дупло.
Староум поднялся на ноги и прокричал:
— Письма ждёшь?
Снусмумрик был уже у поленницы. Он опрокинул козлы, вбежал в сарай и ощупал стену под маленьким подоконником над верстаком.
— Очки потерял? — спросил Староум с интересом.
Снусмумрик даже не остановился.
— Я хочу поискать спокойно, — сказал он.
— Ещё бы, — крикнул Староум, поспешая за Снусмумриком изо всех сил. — Оно и верно. Вот и я раньше целыми днями искал вещи, слова, имена — так ничего хуже не придумаешь, когда кто-нибудь пытается помогать.
Староум схватил Снусмумрика за куртку:
— Знаешь, как они всё время приговаривали? «Где ты видел это в последний раз? Постарайся вспомнить. Когда это произошло? Где?» Ха! Теперь с этим покончено. Я буду вспоминать и забывать только то, что сам захочу. И я тебе скажу…
— Староум, — сказал Снусмумрик. — Осенью рыба отходит к берегу. В середине реки её нет.
— В середине ручья, — радостно поправил Староум. — Первая здравая мысль за целый день.
Он тут же исчез. Снусмумрик продолжил поиски. Он искал письмо от Муми-тролля, прощальное письмо, должно же оно где-то быть, муми-тролли никогда не забывают попрощаться. Но все их общие тайники были пусты.
Муми-тролль единственный умел писать Снусмумрику правильно. Коротко и по делу. Никаких там обещаний, буду-скучаний и прочих печалестей. И какая-нибудь шутка в конце.
Снусмумрик поднялся на второй этаж, открутил от перил деревянный наконечник, но и там ничего не оказалось.
— Пусто! — провозгласила за его спиной Филифьонка. — Если ты ищешь драгоценности муми-семейства, то их здесь нет. Они в шифоньере, а он заперт на замок.
Филифьонка сидела на пороге своей комнаты, завернув ноги в одеяло и упрятав нос в боа.
— Они никогда не вешают замков, — сказал Снусмумрик.
— Здесь холодно! — выкрикнула Филифьонка. — Почему вы меня не любите? Почему никто не придумает, чем мне заняться?
— Можно пойти на кухню, — пробормотал Снусмумрик. — Там теплее.
Филифьонка не ответила. Где-то вдали тихо прогремел гром.
— Они никогда не вешают замков, — повторил Снусмумрик. Он подошёл к шифоньеру и открыл дверь. Внутри было пусто. Снусмумрик, не оглядываясь, пошёл вниз.
Филифьонка медленно поднялась. Она видела, что шифоньер пуст. Но из пыльной тьмы поднимался странный, страшный запах — удушливый, неприятно-сладкий. В шкафу не было ничего, кроме побитой молью шерстяной прихватки и мягкого серого слоя пыли. Филифьонка нагнулась, дрожа. На пыли виднелись… следы? Совсем крошечные, почти незаметные. Кто-то жил в шифоньере, а теперь сбежал. Все те, кто разбегается, когда отвернёшь большой камень, кто выползает из сгнивших растений, все они — Филифьонка знала — повылезали наружу! Повыбегали на своих шуршучих лапках, с твёрдыми надкрыльями, шевелящимися усиками, или повыползали на мягких белых брюшках…
— Хомса! Иди сюда! — заверещала Филифьонка.
И хомса пришёл со своего чердака, удивлённый, взъерошенный, и остановился, глядя на Филифьонку, точно не узнавал её. Он растопырил ноздри: в комнате свежо и резко пахло электричеством.
— Они сбежали! — вопила Филифьонка. — Они жили там, а теперь все повылазили!
Дверь шифоньера качнулась, и Филифьонка заметила какое-то движение, проблеск опасности — и взвизгнула. Но это лишь блеснуло зеркало с внутренней стороны двери, шифоньер был по-прежнему пуст.
Хомса подобрался поближе, прижимая лапы ко рту, с круглыми и чёрными глазами. Запах электричества усилился.
— Я освободил его, — прошептал он. — Он существует, и я его освободил.
— Кого ты освободил? — испуганно спросила Филифьонка.
Хомса покачал головой:
— Я не знаю.
— Ты же, наверное, видел его, — настаивала Филифьонка. — Подумай. Как он выглядел?
Но хомса бросился на чердак и закрыл за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, это правда. Он пришёл. Он где-то здесь, в долине. Хомса открыл книгу в нужном месте и быстро-быстро прочёл:
«Согласно нашим предположениям о том, что конституция этого животного постепенно приспособилась к новым условиям, необходимость победить в эволюционной борьбе сформировала в конце концов предпосылки, при которых выживание выглядит возможным. Данное животное, существование которого мы классифицируем лишь как предположение, гипотезу, на протяжении неопределённого времени продолжало своё загадочное развитие, хотя модель его поведения идёт вразрез с теми процессами, которые мы рассматриваем как типичные…»
— Ничего не понимаю, — прошептал Хомса. — Говорят, и говорят, и говорят… Если они не поторопятся, всё пропало!
Он улёгся на книгу во весь рост, вцепился лапами в волосы и принялся рассказывать дальше, торопливо, сбивчиво, он видел, как существо становится всё меньше и меньше и как трудно ему выстоять в одиночку…
Гроза становилась ближе! Повсюду вспыхивали молнии! Они трещали электричеством, деревья дрожали, и существо почувствовало: вот, сейчас! И оно стало расти, расти… Молнии засверкали ещё сильнее, они заполонили собой всё, белые и фиолетовые! Существо ещё немножко подросло, выросло такое большое, что ему уже не нужны были никакие родные…
Стало полегче. Хомса Киль перевернулся на спину и посмотрел на маленькое чердачное окошко: в нём клубились серые тучи. Услышал вдалеке раскат грома. Гром был похож на горловой рык, по которому сразу понятно: кто-то всерьёз разозлился.
По одной ступеньке за раз Филифьонка спускалась по лестнице. Эти мерзкие твари вряд ли разбежались в разные стороны. Скорее они держатся стаей, одной сплошной массой, которая поджидает где-нибудь в тёмном углу. Сидят себе тихонько в гнилой осенней яме… А может, и наоборот! Не в яме, а под кроватями, в ящиках комода, в ботинках — словом, они могут быть где угодно.
«Это нечестно, — подумала Филифьонка. — Ни с кем из моих знакомых ничего подобного не случается. Только со мной!»
Филифьонка длинными тревожными скачками бросилась к палатке и отчаянно задёргала вход, шепча:
— Открой, открой мне… Это я, Филифьонка!
Внутри палатки было не так страшно. Филифьонка рухнула на спальный мешок, обхватила колени руками и проговорила:
— Они выбрались на свободу. Вышли из шкафа и теперь бродят повсюду… Миллионы мерзких тварей, сидят и поджидают…
— А кто-нибудь ещё их видел? — осторожно поинтересовался Снусмумрик.
— Нет, конечно! — нетерпеливо воскликнула Филифьонка. — Они охотятся только за мной!
Снусмумрик выбил трубку и попытался что-то сказать. Снаружи снова загрохотало.
— Только не говори ничего про гром, — мрачно предупредила Филифьонка. — И не говори, что мои насекомые уже ушли, или что их вообще нет, или что они маленькие и безобидные — мне это совершенно не поможет.
Снусмумрик посмотрел ей в глаза и сказал:
— Есть место, куда они никогда не смогут войти. Это кухня. Они никогда не приходят на кухню.
— Ты уверен? — строго спросила Филифьонка.
— Я это точно знаю, — ответил Снусмумрик.
Громыхнуло снова, на этот раз совсем рядом. Снусмумрик посмотрел на Филифьонку и улыбнулся:
— И всё-таки какой гром.
С моря действительно шёл сильный шторм. Молнии сверкали белым и фиолетовым, Снусмумрик никогда не видел так много таких красивых вспышек сразу. Внезапные сумерки осели на долину. Филифьонка подхватила юбки, бросилась через сад обратно и захлопнула за собой кухонную дверь.
Снусмумрик поднял нос и принюхался. Воздух был прохладным, как железо. Пахло электричеством. Молнии обрушивались теперь большими дрожащими пучками, параллельными столпами, вся долина озарилась их слепящим светом. Снусмумрик в восторге застучал ногами. Он ждал дождя и ветра, но их всё не было. Только гром перекатывался туда-сюда между горными вершинами, как огромный тяжёлый шар, запахло гарью, и наконец раздался последний восхитительный, головокружительный раскат. Стало совсем-совсем тихо, и больше ни одной вспышки.
«Какая странная гроза, — подумал Снусмумрик. — Интересно, куда попала молния».
И тут он услышал с реки ужасный крик, и по спине у него пробежал холодок. Молния попала в Староума!
Снусмумрик добежал до реки. Староум прыгал на берегу и кричал:
— Рыба! Рыба! Я поймал рыбу!
Он держал окуня двумя руками и был вне себя от радости.
— Как думаешь, лучше зажарить или сварить? — спросил он. — А коптильня здесь есть? Найдётся тут кто-нибудь, кто способен приготовить эту рыбу и не испортить?
— Филифьонка! — засмеялся Снусмумрик. — И ещё раз Филифьонка!
Из щели выглянула дрожащая морда Филифьонки, все усики у неё стояли дыбом. Она впустила Снусмумрика в кухню, закрыла дверь на засов и прошептала:
— Кажется, я спасена.
Снусмумрик кивнул. Он понял, что Филифьонка говорит не о грозе.
— Староум поймал свою первую рыбу, — сказал Снусмумрик. — И теперь Хемуль утверждает, что рыбу умеют готовить только хемули. Правда, что ли?
— Ничего подобного! — взвилась Филифьонка. — Рыбу умеют готовить только филифьонки, и Хемуль это прекрасно знает.
— Но ты же всё равно не сможешь сделать так, чтобы на всех хватило, — печально заметил Снусмумрик.
— Это ты так думаешь! — воскликнула Филифьонка и схватила окуня. — Хотела бы я посмотреть на ту рыбу, которую я не смогу приготовить на шестерых.
Она толкнула кухонную дверь и серьёзно сказала:
— Теперь выйди отсюда, я хочу готовить в одиночестве.
— Ага, — прокричал Староум, он успел уже сунуть нос в дверную щёлку. — Значит, она всё-таки любит готовить!
Филифьонка выронила рыбу на пол.
— Сегодня ведь День отца, — пробормотал Снусмумрик.
— Ты уверен? — недоверчиво переспросила Филифьонка. Она сурово посмотрела на Староума и спросила:
— У тебя есть дети?
— Ещё чего не хватало, — парировал Староум. — Я не люблю родственников. Были у меня какие-то внуки, но я про них позабыл.
Филифьонка вздохнула:
— Почему ни один из вас не умеет себя вести? В этом доме с ума сойти можно. Уходите отсюда, оба, я буду готовить.
Филифьонка закрылась на засов и подняла окуня. Потом оглядела Муми-мамину кухню и забыла обо всём на свете, кроме того, как правильно готовить рыбу.
От короткой яростной грозы Мюмла ужасно наэлектризовалась. Рыжая грива сыпала искрами, каждая волосинка на руках и ногах стояла дыбом и подрагивала.
«Я зарядилась дикой энергией, — подумала она. — Я могла бы вытворить что угодно, но не буду. Как приятно делать только то, что хочешь». Мюмла свернулась клубочком под одеялом из гагачьего пуха, чувствуя себя маленькой шаровой молнией, клубком огня.
Хомса Киль стоял у чердачного окошка и смотрел, как вспыхивают молнии над Муми-долиной, стоял гордый, зачарованный и даже немного испуганный. «Это моя собственная гроза, — подумал он. — Это я сам сделал. Я наконец-то научился рассказывать так, чтобы получалось заметно. Я рассказал последнему нуммулиту, маленькой радиолярии из подцарства простейших… Я тот, кто пускает громы и мечет молнии, я хомса, о котором никто не знает».
Он подумал, что наказал своей грозой Муми-маму, и решил хранить молчание и не рассказывать больше ни при ком — только себе и нуммулиту. До наэлектризованности остальных ему не было дела, она ощущалась в воздухе, но скорее как что-то чуждое, у него ведь была его собственная гроза. Он был бы рад, если бы вся долина опустела, оставив ещё больше места для фантазий; для того, чтобы придумывать как следует, нужны пространство и тишина.
Летучая мышь по-прежнему свисала с потолка, её не беспокоила гроза.
Хемуль крикнул из сада:
— Хомса, приходи помогать!
Хомса спустился с чердака, подошёл к Хемулю, прячась в волосах и молчании, и никто понятия не имел о том, что он держит в своих лапах ливни тропических лесов.
— Какая гроза, а? — сказал Хемуль. — Испугался?
— Нет, — ответил Хомса.
