Долгими, не имеющими конца и начала ноябрьскими рассветами с моря приходил туман. Он клубился над горами и соскальзывал в долины, заполняя их до краёв. Снусмумрик решил встать пораньше, чтобы побыть час-другой в одиночестве. Костёр давно прогорел, но Снусмумрик не замёрз. Он владел простым, но редким умением сохранять тепло — накапливал его вокруг себя и лежал неподвижно, стараясь не видеть снов.

Туман принёс с собой тишину, долина замерла.

Снусмумрик проснулся быстро, как просыпаются животные, спать не хотелось. Пять тактов стали немножко ближе.

«Вот и хорошо, — подумал он. — Теперь чашка крепкого кофе — и я их настигну». Вот с кофе-то и вышла промашка.

Костёр понемногу разгорелся. Снусмумрик набрал в кофейник речной воды и поставил на огонь, сделал шаг назад и запнулся за Хемулевы грабли. Кастрюля с отчаянным грохотом покатилась к реке, Хемуль высунул нос из палатки и сказал:

— Привет!

— Привет, — откликнулся Снусмумрик.

Хемуль выполз к костру со спальником на плечах, он замёрз и не выспался, но твёрдо решил радоваться.

— Дикая жизнь! — проговорил он.

Снусмумрик не сводил глаз с кофейника.

— Подумать только, — продолжал Хемуль. — Подумать только, всю ночь слушать из палатки таинственные ночные звуки! У тебя, кстати, нет какого-нибудь средства от продутого уха?

— Нет, — сказал Снусмумрик. — Тебе с сахаром или без?

— С сахаром, четыре куска, будь добр, — ответил Хемуль. От костра стало теплее, и позвоночник уже не так ныл. Кофе оказался очень горячий.

— Чем ты мне нравишься, — доверительно проговорил Хемуль, — так это тем, что ты не болтун. Помолчишь и за умного сойдёшь. Даже захотелось рассказать тебе про мою лодку.

Туман понемногу рассеивался, из него проступала чёрная мокрая земля и Хемулевы большие лапы — голову по-прежнему обволакивала дымка. Всё, за исключением ушей, казалось каким-то необыкновенным, живот согрелся от кофе, и Хемуль, вдруг почувствовав себя весёлым и беспечным, сказал:

— Мы с тобой понимаем друг друга. Слушай-ка. Муми-папина лодка ведь причалена к мосткам возле купальни, верно?

И оба вспомнили мостки, узкие, одинокие, покачивающиеся в море на потемневших сваях, и в самом конце их купальню с островерхой крышей, с красными и зелёными окошками и ступеньками, круто уходящими в воду.

— Вряд ли, — сказал Снусмумрик, поставив кружку на землю.

«Они ушли в море под парусом, — подумал он. — И я не хочу говорить о них с этим хемулем».

Но Хемуль наклонился поближе и серьёзно сказал:

— Надо пойти и посмотреть. Только мы вдвоём, так будет лучше всего.

Они шагнули в туман, который поднимался с земли и катился дальше. В лесу туман превращался в огромную белую крышу, её поддерживали чёрные стволы-колонны — просторный торжественный пейзаж, порождённый тишиной. Хемуль думал о своей лодке, но ничего не говорил. Он шёл следом за Снусмумриком к морю, и всё вдруг снова стало казаться таким простым и обрело смысл.

Купальня осталась прежней. Большой парусной лодки не было. Вдоль линии прилива валялись обломки досок и рыбные садки, старую маленькую лодку перед отъездом оттащили в лес. Над водой туман рассеивался, и всё было спокойным и серым — и берег, и воздух, и тишина.

— Угадай, как я себя чувствую! — провозгласил Хемуль. — Я чувствую себя… потрясающе! Уши больше не болят.

На Хемуля напало вдруг желание излить душу, рассказать, как он старается поддерживать порядок, чтобы всем остальным тоже стало хорошо, но он стеснялся и не мог подобрать слов. Снусмумрик шёл дальше. По всему берегу, сколько хватало глаз, темнел нанесённый морем и ветром вал мусора, всё забытое, выброшенное, облепленное морской травой и водорослями, потемневшее и разбухшее от воды. Разбитые доски щетинились гвоздями и погнутыми ржавыми скобами. Море захватило весь берег до самого леса, и на ветвях ближних деревьев висели клочья морской травы.

— Ветрено было, — проговорил Снусмумрик.

— Я стараюсь изо всех сил, — воскликнул Хемуль позади него. — Мне бы ужасно хотелось.

Снусмумрик издал тот невнятный звук, который издавал обычно, когда хотел показать, что услышал собеседника и ему нечего добавить, и шагнул на мостки. Песчаное дно под мостками было покрыто чем-то коричневым, покачивающимся в такт морю, — надёрганные морем водоросли. Туман вдруг исчез, и в целом мире не нашлось бы более пустынного берега.

— Понимаешь? — сказал Хемуль.

Снусмумрик кусал трубку и смотрел на воду.

— Угу, — сказал он и добавил: — Я думаю, у маленьких лодок обшивку лучше всего делать внакрой.

— И я так думаю, — согласился Хемуль. — У моей лодки именно такие. Для маленьких лодок самое подходящее. И лодку надо смолить, а не покрывать лаком, верно я говорю? Я свою каждую весну смолю, прежде чем пуститься в плавание. Слушай, посоветуй мне одну вещь, а? Касательно лодки. Никак не могу решить, какой парус выбрать — белый или красный? Белый, понятное дело, хорош тем, что это классика и всё такое, но я стал задумываться о красном, красный — это как-то… смело, а? Ты как думаешь? Не слишком будет бросаться в глаза?

— Думаю, не слишком, — ответил Снусмумрик. — Бери красный.

Его клонило в сон, и больше всего на свете хотелось заползти в палатку и остаться одному.

Всю обратную дорогу Хемуль рассказывал о своей лодке.

— У меня есть одна особенность, — говорил он. — Если кто любит лодки, я сразу чую в нём родственную душу. Взять хотя бы Муми-папу. В один прекрасный день просто поднял паруса и был таков — здравствуй, свобода! Мне, знаешь ли, иногда кажется, что мы с ним похожи. Не то чтобы очень, но что-то есть.

Снусмумрик издал неопределённый звук.

— Да. Именно так, — тихо сказал Хемуль. — И ведь неслучайно он назвал свою лодку «Приключением»?

Они расстались возле палатки.

— Спасибо за прекрасное утро, — сказал Хемуль. — Спасибо, что выслушал.

Снусмумрик залез в палатку. Палатка была такая зелёная, что казалось, будто снаружи светит летнее солнце.

Когда Хемуль дошёл до дома, утро закончилось. Начинался день, день всех прочих, которые понятия не имели, какой ему нынче достался подарок. Филифьонка открыла окно, чтобы проветрить дом.

— Доброе утро! — воскликнул Хемуль. — Я спал в палатке! Всю ночь слушал ночные звуки!

— Что за звуки? — кисло спросила Филифьонка, закрывая окно на задвижку.

— Ночные звуки, — повторил Хемуль. — Звуки, которые слушают по ночам…

— Ах эти, — сказала Филифьонка.

Она не любила окон, никакой в них надёжности, никогда не знаешь, то ли откроются, то ли захлопнутся… Воздух в северной гостевой был холоднее, чем снаружи. Филифьонка сидела перед зеркалом, дрожа от холода, накручивала волосы на папильотки и думала о том, что всегда поселяется окнами на север, даже в собственном доме, по той лишь причине, что к филифьонкам всегда всё поворачивается худшей стороной. Волосы никак не просохнут, и неудивительно при такой-то влажности, кудряшки свисают вниз, как разогнувшиеся печные крючья, всё плохо, за что ни возьмись, включая утреннюю причёску, а ведь это так важно, да вдобавок ещё Мюмла в доме. Дом сырой, воздух затхлый, кругом пыль, надо проветрить, насквозь проветрить все комнаты, раздобыть побольше тёплой воды и устроить тотальную, глобальную, монументальную генеральную уборку…

Но едва Филифьонка подумала «генеральная уборка», как на неё снова нахлынули тошнота и головокружение, и на одну кошмарную секунду она почувствовала себя на краю гибели. «Я никогда больше не смогу взяться за уборку, — поняла она. — И как мне жить, если я не способна ни прибираться, ни готовить еду? Ведь всё остальное не стоит труда».

Филифьонка медленно спустилась на первый этаж. Остальные пили кофе на веранде. Филифьонка посмотрела на них, на шишковатую шляпу Староума, на лохматую голову хомсы, на хемульский крепкий загривок, раскрасневшийся от утренней прохлады, все они сидели там, и у Мюмлы были такие красивые волосы — и вдруг Филифьонку охватила страшная усталость, и она подумала: «Но ведь я им совершенно не нравлюсь».

Филифьонка остановилась посреди гостиной и посмотрела по сторонам. Хемуль успел и завести часы, и постучать по барометру. Мебель стояла на своих местах, и всё, что происходило здесь когда-то раньше, было теперь закрыто, запечатано и ничего не хотело знать о Филифьонке.

Филифьонка вдруг сорвалась с места и бросилась в кухню за дровами. Она решила как следует растопить изразцовую печь и согреть заброшенный дом и всех, кто пытается в нём жить.

— Слышишь, ты, как там тебя, — кричал под палаткой Староум. — Я спас предка! Своего друга-предка! Она, видишь ли, забыла, что он живёт в печке, придумает же такое! А теперь лежит на кровати и плачет.

— Кто? — спросил Снусмумрик.

— Эта, с лисой, понятное дело, — пояснил Староум. — Вот ведь ужас, а?

— Она быстро успокаивается, — пробормотал из палатки Снусмумрик.

Староум был удивлён и страшно раздосадован. Он постучал тростью по земле, набормотал себе под нос целую кучу обидных вещей и спустился к мосту, на котором расчёсывала волосы Мюмла.

— Видала, как я спас предка? — сурово осведомился Староум. — Ещё секунда, и он бы сгорел.

— Ну не сгорел же, — откликнулась Мюмла.

— Ничего вы нынче не понимаете в важных событиях, — принялся объяснять Мюмле Староум. — И чувства у вас неправильные. Ты мной совсем не восхищаешься!

Он вытянул свою проволочную корзинку, опять пустую.

— Рыба в этой реке бывает только весной, — сказала Мюмла.

— Это не река, это ручей! — завопил Староум. — И в нём полно рыбы!

— Послушай, Староум, — спокойно сказала Мюмла. — Это не река и не ручей. Это маленькая речушка, но раз муми-тролли называли её рекой, значит она река. Я единственная, кто понимает, что это маленькая речка. Зачем вы всё время спорите о том, чего нет и никогда не случалось?

— Чтоб было веселее! — отозвался Староум.

Мюмла все причёсывалась и причёсывалась, расчёска шелестела в волосах, как вода, омывающая песчаный берег, волна за волной, свободно и безразлично.

Староум поднялся и произнёс с достоинством:

— Если ты видишь, что это не ручей, а речушка, по-твоему, обязательно надо об этом рассказать? Зачем ты меня расстраиваешь, ужасное ты дитя?

Мюмла так удивилась, что даже перестала причёсываться.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Я не хотела тебя расстраивать.

— Это хорошо, — сказал Староум. — Тогда не рассказывай больше о том, как всё устроено, и позволь мне верить в приятные вещи.

— Я постараюсь, — пообещала Мюмла.

Староум совсем распереживался. Он отошёл к палатке и закричал:

— Эй, ты, там! Это ручей, или речушка, или река? Есть в ней рыба или нет? Почему всё стало не так, как раньше? И когда ты уже вылезешь и проявишь какой-нибудь интерес?

— Скоро, — буркнул Снусмумрик. Он с беспокойством прислушивался, но Староум ничего больше не сказал.

«Придётся пойти к ним, — думал Снусмумрик. — Ерунда какая-то. Зачем я сюда вернулся, что я тут с ними делаю, они ничего не понимают в музыке».

Он улёгся на спину, перевернулся на живот, поглубже зарылся носом в спальник. Но что бы он ни делал, они лезли к нему в палатку, они не оставляли его — беспокойные глаза Хемуля, плачущая на кровати Филифьонка, хомса, который всё время молчит и смотрит в землю, этот полоумный Староум… Они были повсюду, теснились в его голове, в палатке пахло хемулем. «Придётся выйти, — подумал Снусмумрик. — Думать о них — ещё хуже, чем находиться в их компании. Как всё-таки они не похожи на муми-троллей…» И вдруг, совершенно неожиданно, Снусмумрик затосковал по муми-семейству. Они тоже бывали утомительны. Они любили поговорить. Они были повсюду. Но при них можно было остаться в одиночестве. «Как им это удавалось? — с удивлением подумал Снусмумрик. — Как мне удавалось проводить вместе с ними одно долгое лето за другим и даже не замечать, что они дают мне побыть одному?»