Снорочка проснулась от холода. Её чёлка совсем промокла. Огромные клочья тумана плыли между деревьями, вдали всё блекло и сливалось с серой стеной. Влажные стволы деревьев были черны как уголь, зато мхи и лишайники на них посветлели, и повсюду проступали нарисованные ими узоры-розочки.

Снорочка зарылась поглубже под одеяло, чтобы досмотреть приятный сон. Ей приснилось, будто у неё крошечный и совершенно изумительный носик. Но заснуть не удалось.

Вдруг она насторожилась. Что-то было не так.

Снорочка села и посмотрела по сторонам.

Деревья, туман, вода… Но дома нет. Дом исчез, они остались совсем одни. Снорочка сидела тихо, не говоря ни слова.

Потом наклонилась и легонько потрясла Муми-тролля.

— Спаси меня, — прошептала она. — Умоляю, спаси меня!

— Это такая новая игра? — сонным голосом спросил Муми-тролль.

— Нет, это по-настоящему, — ответила Снорочка, глядя на него чёрными от ужаса глазами.

Вокруг них уныло капало: кап, кап, кап — падали капли в чёрную воду. За ночь все цветы облетели. Было холодно.

Они долго сидели неподвижно, тесно прижавшись друг к другу. Снорочка плакала, уткнувшись в одеяло.

Наконец Муми-тролль встал и машинально снял с сучка корзинку с завтраком.

В ней было полным-полно бутербродов, аккуратно завёрнутых в шёлковую бумагу, по два бутерброда каждого вида. Муми-тролль разложил их рядком, но есть ему совсем не хотелось.

Вдруг Муми-тролль увидел, что мама пометила свёртки. На каждом было написано: «Сыр», или «Просто с маслом», или «Очень хорошая колбаса», или «С добрым утром!». На последнем свёртке она написала: «Это от папы». Внутри лежала баночка с омаром, которую папа приберёг с весны.

Муми-тролль сразу решил, что всё не так уж и страшно.

— Перестань плакать и скорее ешь свои бутерброды, — сказал он Снорочке. — Будем пробираться по деревьям. И причеши немножко чёлку, мне так нравится, когда ты красивая!

* * *

Целый день Муми-тролль и Снорочка карабкались по веткам с дерева на дерево. Только к вечеру под водой показался зелёный мох, который медленно подступал к поверхности и наконец превратился в сушу.

Как это было прекрасно — снова стоять на земле, зарываясь лапами в мягкий, привычный мох! Лес в этих краях был еловый. В застывшей вечерней тишине куковали кукушки, а под плотным еловым навесом плясали полчища комаров. (Комары, к счастью, не прокусывают шкурку муми-троллей.)

Муми-тролль вытянулся на земле. В голове всё так и раскачивалось от беспокойной воды, которая текла и текла мимо.

— Я буду играть, как будто ты меня похитил, — прошептала Снорочка.

— Давай, — ласково ответил Муми-тролль. — Ты ужасно кричала, но я всё равно тебя похитил.

Солнце село, но в это время, в июне, по-настоящему никогда не темнеет. Ночь стояла бледная, задумчивая и полная колдовства.

Под елями сверкнула и разгорелась искорка. Это был миниатюрный костерок из хвои и веток, и Муми-тролль со Снорочкой увидели, как мелкие букашки и другая мелюзга тащат в огонь шишку.

— Это костёр в честь летнего солнцестояния, — сказала Снорочка.

— Да, — грустно молвил Муми-тролль. — Мы и забыли, что сегодня праздник.

Муми-тролль и Снорочка затосковали, вспомнив о доме. Они встали и пошли дальше, вглубь леса.

Обычно, когда они ещё жили в Муми-долине, у Муми-папы к этому времени поспевало яблочное вино. На берегу моря разжигали костёр, и все малыши из долины и леса приходили на него любоваться. Вдоль берега и на островах горело много костров, но их костёр был самый большой. Когда огонь разгорался в полную силу, Муми-тролль заходил в тёплую воду, ложился в волнах и, качаясь, смотрел на пламя.

— Оно отражалось в море… — вспоминал Муми-тролль.

— Да, — сказала Снорочка. — А когда костёр догорал, мы собирали девять разных цветков и клали под подушку, чтобы сны сбывались. Но пока их собираешь, нельзя было говорить ни слова, и потом тоже.

— И что, твои сны сбывались? — спросил Муми-тролль.

— Конечно, — ответила Снорочка. — И это всегда было что-то приятное.

Еловый лес поредел и вдруг расступился. На поляне перед ними лежал тонкий ночной туман, как молоко в миске.

Муми-тролль и Снорочка испуганно остановились на краю поляны. Чуть поодаль виднелся маленький домик, труба его и столбики калитки были украшены гирляндами из листьев.

Где-то внутри тумана зазвонил колокольчик. Стало тихо — колокольчик зазвонил снова. Но из трубы домика не вился дым, и в окне не горел свет.

* * *

В то же самое утро на борту плавучего дома все очень грустили. Муми-мама отказалась завтракать. Она сидела в кресле-качалке и твердила:

— Бедные детки, мой бедненький муми-сыночек! Там, на дереве, так одиноко! И дороги домой не найти! А что будет ночью, когда заухают совы…

— Они заухают только в августе, — утешил её Хомса.

— Какая разница, — всхлипывала мама. — В лесу всегда кто-нибудь да ухает.

Муми-папа печально уставился на дыру в крыше кладовки.

— Это я во всём виноват, — сказал он.

— Не говори так, — сказала Муми-мама. — Просто твоя трость была, наверное, совсем старая и трухлявая. Кто же мог знать, что она сломается? Наши дети найдутся! Точно найдутся, я уверена!

— Если их не съедят, — уточнила малышка Мю. — Их наверняка уже искусали муравьи, и они опухли и стали больше апельсинов!

— Иди-ка поиграй, если не хочешь остаться без десерта! — сказала дочь Мюмлы.

Миса облачилась в чёрное.

Сидя в углу, она горячо, от всего сердца плакала сама с собой.

— Ты так сильно по ним грустишь? — сочувственно спросил Хомса.

— Нет, только совсем чуть-чуть, — ответила Миса. — Но это такой чудесный повод поплакать обо всём остальном!

— А, понятно, — недоумённо проговорил Хомса.

Он пытался разобраться, как же произошло несчастье. Обследовал дыру в крыше кладовки и весь пол. Но всё, что он обнаружил, — это люк под ковром. А внизу плескалась и хлюпала чёрная вода. Хомса очень заинтересовался.

— Может, это мусоропровод? — предположил он. — Или плавательный бассейн? Если только в этот люк не сбрасывают врагов…

Но до его люка никому не было дела. Одна только малышка Мю легла на живот и уставилась в воду.

— Точно, это для врагов, — согласилась она. — Коварный люк, куда бросают злодеев, мелких и крупных!

Она пролежала так весь день, высматривая в воде злодеев, но, к сожалению, ни одного не увидела.

* * *

Хомсу потом никто и словом не упрекнул.

Это случилось прямо перед ужином.

Эмма целый день не показывалась и даже к ужину не вышла.

— Может быть, она приболела, — предположила Муми-мама.

— Как же! — отвечала дочь Мюмлы. — Она просто стащила столько сахара, что теперь, пока она его весь не съест, ей ничего другого не требуется!

— Милая, сходи проверь, не захворала ли она, — устало попросила Муми-мама.

Дочь Мюмлы подошла к углу, где жила Эмма, и спросила:

— Муми-мама спрашивает, не болит ли у вас, тётенька, живот от всего сахара, который вы спёрли?

Усы на морде у Эммы встали торчком.

Но она не успела ничего придумать в ответ, потому что в этот миг дом содрогнулся от мощного толчка и пол накренился.

Хомса полетел кувырком, подхваченный лавиной столового фарфора, а картины сорвались с потолка и погребли под собою гостиную.

— Мы сели на мель! — раздался глуховатый голос Муми-папы из-под бархатных штор.

— Мю! — крикнула дочь Мюмлы. — Где моя сестра? Мю, отзовись!

Но отозваться малышка Мю никак не могла, даже если бы в кои-то веки захотела.

Потому что через отверстие в полу она скатилась прямо в чёрную воду.

Вдруг раздался жуткий клокочущий звук. Это смеялась Эмма.

— Ха! — торжествующе воскликнула она. — Досвистелись!