Прошло несколько дней.

Муми-семейство потихоньку привыкало к своему новому странному дому. Каждый вечер, когда садилось солнце, загорались красивые лампы. Муми-папа обнаружил, что красные бархатные шторы можно в случае дождя задвигать и что под полом есть небольшая кладовка с круглой крышей. Под самой кладовкой плескалась вода, поэтому еда лежала в холодке и не портилась. Но удивительнее всего было то, что под потолком обнаружилось множество картин ещё прекраснее той первой, с берёзами. Их можно было опускать и поднимать когда заблагорассудится. Больше всего им нравилась картина с резной верандой — она напоминала о доме. Если бы ещё не этот чудной смех, который часто раздавался посреди разговора и до смерти всех пугал! Иногда это был не смех, а просто фырканье. Презрительное фырканье в их адрес. Однако того, кто смеялся и фыркал, они так ни разу и не видели. Когда они садились ужинать, Муми-мама ставила миску с едой в тёмный угол, под бумажную пальму, и угощение всегда съедалось без остатка.

— По крайней мере, ясно, что это кто-то очень застенчивый, — говорила мама.

— И этот кто-то чего-то ждёт, — отвечала дочь Мюмлы.

* * *

Однажды утром Миса, дочь Мюмлы и Снорочка сидели и расчёсывали свои волосы.

— Мисе надо сменить причёску, — сказала дочь Мюмлы. — Прямой пробор ей не к лицу.

— Чёлка ей тоже не пойдёт, — рассудила Снорочка, укладывая собственную мягкую и пышную чёлку. Она слегка вспушила кисточку на хвосте и обернулась посмотреть, хорошо ли лежит шёрстка на спине.

— А это приятно, когда всё тело покрыто такой шёрсткой? — спросила дочь Мюмлы.

— Очень, — довольно ответила Снорочка. — Миса, а у тебя есть шёрстка?

Миса ничего не ответила.

— Мисе пошла бы шёрстка, — сказала Мюмлина дочь и начала закручивать волосы в пучок.

— Или мелкие кудряшки, — сказала Снорочка.

Вдруг Миса встала и со всей силы топнула ногой.

— Как же вы мне надоели со своей дурацкой шёрсткой! — крикнула она в слезах. — Всё-то вы знаете! А между тем у Снорочки даже платья нет! Я бы в жизни не посмела так расхаживать! Да я лучше умру, чем буду ходить без платья!

Миса разрыдалась и выбежала из гостиной. Всхлипывая и спотыкаясь в темноте, она неслась по коридору, но вдруг в ужасе остановилась. Она вспомнила про странный смех.

Бедняжка тут же перестала плакать и боязливо попятилась. Она искала и никак не могла найти дверь в гостиную, и чем больше искала, тем страшнее ей становилось. Наконец она уткнулась в какую-то дверь и распахнула её.

Но за дверью оказалась не гостиная, а совсем другая комната. В полумраке перед Мисой тянулся длинный ряд голов. Отрубленных голов на жутко длинных тонких шеях. С неестественно огромными шевелюрами. Лица были обращены к стене. «Хорошо, что они на меня не смотрят, — в замешательстве подумала Миса. — Как хорошо, что они не смотрят…»

От испуга Миса не могла сдвинуться с места и всё глядела как заворожённая на все эти прекрасные локоны — золотистые, чёрные, рыжие…

Снорочка тем временем сидела в гостиной и грустила.

— Да не обращай ты на неё внимания, — сказала дочь Мюмлы. — Вечно она обижается по пустякам.

— Но ведь она права, — пробормотала Снорочка, взглянув на свой живот. — Мне действительно нужно платье.

— Да нет, — ответила дочь Мюмлы. — Глупости всё это.

— Но ты-то ходишь в платье, — возразила Снорочка.

— Так то я, — беспечно отозвалась дочь Мюмлы. — Эй, Хомса, как ты считаешь, Снорочке нужно платье?

— Если ей холодно… — начал Хомса.

— Нет-нет, не для тепла, а просто, — объяснила Снорочка.

— Или если дождь идёт, чтобы не промокнуть, — сказал Хомса. — Правда, на такой случай лучше иметь плащ.

Снорочка покачала головой. Она немного постояла в нерешительности, а потом сказала:

— Пойду поговорю с Мисой.

Взяла фонарик и шагнула в узкий коридор. Там никого не было.

— Миса! — позвала Снорочка. — Послушай, мне очень нравится твой пробор…

Но Миса не отзывалась. Снорочка заметила узкую полоску света, падавшую из приоткрытой двери, и осторожно подкралась ближе.

Внутри сидела Миса с совершенно новыми волосами.

Длинные белые букли обрамляли её озабоченное лицо.

Маленькая Миса посмотрелась в зеркало и вздохнула. Потом взяла другие волосы, рыжие, и натянула чёлку на самые глаза.

Но тоже осталась недовольна. В конце концов дрожащими лапами она дотронулась до волос, которые припасла напоследок. Они были угольно-чёрные, местами тронутые золотом, и нравились ей больше всего. С замиранием сердца Миса надела их на голову и какое-то время внимательно рассматривала себя в зеркало.

Потом так же медленно сняла и села, понуро глядя в пол.

Снорочка тихонько отошла от двери.

Она понимала, что Миса хочет побыть одна.

Но в гостиную Снорочка не вернулась. Она пошла дальше по коридору, потому что почуяла манящий, интересный запах — запах пудры. Луч фонарика скользил вверх и вниз по стенам, пока не остановился на табличке с магическим словом «Гардероб».

— Одежда, — догадалась Снорочка. — Платья!

Она открыла дверь и вошла.

— О, как чудесно, — задыхаясь, промолвила она. — Какая красота!

Платья, платья, платья… Длинные, бесконечные ряды — сколько хватало глаз, сотни платьев, висящих вплотную друг к дружке, сверкающая парча, лёгкие, как облако, тюль и лебяжий пух, яркий цветастый шёлк и бордовый бархат. И повсюду, словно огни маяков, мерцают разноцветные блёстки.

Не веря своим глазам, Снорочка подошла ближе. Она трогала эти платья, обнимала, зарывалась в них мордочкой и прижимала к сердцу. Платья шуршали, они пахли духами и пылью, их мягкие складки готовы были поглотить её целиком, принять в своё пёстрое царство. Вдруг Снорочка выпустила платья и встала на голову.

— Вот только успокоюсь немного, — прошептала она. — Надо успокоиться, иначе я взорвусь от счастья. Их тут слишком много…

* * *

Перед ужином Миса сидела в углу гостиной и предавалась печали.

— Здравствуй, — сказала Снорочка и села рядом.

Миса искоса взглянула на неё, но не ответила.

— Я тут ходила по дому, искала себе платье, — рассказала ей Снорочка. — И представляешь, нашла — и не одно, а много сотен платьев, и ужасно обрадовалась.

Миса издала звук, который мог означать что угодно.

— Может, даже тысячу платьев! — продолжала Снорочка. — Я не могла на них насмотреться, всё примеряла и примеряла, но с каждым новым платьем только сильнее огорчалась.

— Вот как? — оживилась Миса.

— Правда же странно? — сказала Снорочка. — Понимаешь, их было слишком много. Я бы за всю жизнь не успела перемерить их все и решить, какое самое красивое. Я даже немножко испугалась! Будь там всего два платья, я бы легко выбрала, какое мне нравится больше.

— Так было бы куда проще, — согласилась Миса, слегка повеселев.

— Поэтому я просто убежала, — завершила свой рассказ Снорочка.

Они посидели молча, глядя, как Муми-мама накрывает на стол.

— Подумать только, — сказала Снорочка. — Что же за семья тут жила! Тысячи платьев! Крутящийся пол, картины под потолком, все эти вещи в кладовке, бумажная мебель и собственный дождь. Как ты думаешь, как они выглядели?

Миса вспомнила о прекрасных локонах и вздохнула.

Но за спиной у Мисы и Снорочки, в пыльном, захламлённом углу за искусственной пальмой, сверкала пара маленьких блестящих глазок. Глазки презрительно наблюдали за Мисой и Снорочкой, потом оглядели мебель в гостиной и остановились на Муми-маме, которая раскладывала по тарелкам кашу. Глазки почернели, мордочка насупилась и беззвучно фыркнула.

— К столу! — позвала Муми-мама. Одну тарелку она поставила на пол под пальмой.

Домочадцы сбежались и расселись по местам.

— Мама, — сказал Муми-тролль и потянулся за сахарницей, — мама, тебе не кажется… — И вдруг он замолчал, выпустив сахарницу, которая звонко брякнулась на стол. — Смотрите! — прошептал он. — Смотрите!

Все обернулись. От тёмного угла отделилась тень. Что-то серое и скукоженное выбралось на середину гостиной, моргая от солнечного света, потряхивая усиками и враждебно разглядывая муми-семейство.

— Я Эмма, — гордо объявила старая театральная крыса, — и я хочу вам сказать, что я терпеть не могу кашу. Вы едите кашу третий день подряд.

— Завтра будет толокно, — робко сказала мама.

— Терпеть не могу толокно, — ответила Эмма.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Муми-папа. — Мы думали, что дом брошен, и поэтому…

— Дом, — не дослушав, фыркнула Эмма. — Дом! Это не дом. — Она, ковыляя, приблизилась к столу, но не села.

— Это она на меня сердится? — прошептала Миса.

— А что ты натворила? — спросила дочь Мюмлы.

— Ничего, — пробормотала Миса в свою тарелку. — Мне просто так показалось. Мне всегда кажется, что на меня сердятся. Будь я самой прекрасной мисой на свете, всё было бы иначе…

— Что ж поделаешь, голубушка, раз это не так, — ответила Мюмлина дочь и вернулась к еде.

— Эмма, а ваша семья спаслась? — участливо спросила Муми-мама.

Эмма не отвечала. Она смотрела на сыр… Потом протянула лапу и быстро сунула сыр в карман. Взгляд её переместился на запеканку.

— Это наша запеканка! — закричала малышка Мю и, сделав прыжок, плюхнулась сверху.

— Мю, так поступать некрасиво, — укоризненно заметила дочь Мюмлы. Она подняла сестру, смахнула с запеканки пылинки и спрятала весь кусок под скатертью.

— Хомса, милый, — быстро проговорила Муми-мама. — Сбегай в кладовку, посмотри, нет ли у нас чего-нибудь вкусненького для Эммы.

Хомса убежал.

— Кладовка! — воскликнула Эмма. — Кладовка! Они думают, что суфлёрская будка — это кладовка! Они, видите ли, решили, что сцена — это гостиная, а кулисы — картины! Занавес у них — это шторы, а бутафор — злодей! — Эмма раскраснелась, и нос сморщился до самого лба. — Какое счастье! — выкрикнула она. — Какое счастье, что господин Филифьонк, заведующий постановочной частью, — да-покоится-он-с-миром — вас не видит! Вы ничего, вообще ничего, ровным счётом ничего не знаете о театре!

— Я нашёл только старую салаку, — вернувшись, сказал Хомса. — Если, конечно, это не селёдка.

Эмма выхватила у него рыбу и с высоко поднятой головой прошаркала в свой угол. Она долго чем-то грохотала, потом достала большую метлу и начала ожесточённо мести пол.

— Что такое театр? — встревоженно спросила Муми-мама.

— Не знаю, — сказал папа. — Видимо, что-то такое, о чём полагается знать.

* * *

Вечером гостиная наполнилась густым ароматом цветущей рябины. Под крышу залетали птицы в поисках пауков, а малышка Мю повстречала на ковре большого опасного муравья. Оказывается, они и сами не заметили, как заплыли в лес. Все разволновались не на шутку. Позабыв о страхе перед Эммой, они собрались у воды, размахивая лапами и шумно беседуя.

Они пришвартовались у большой рябины. Муми-папа привязал швартовый конец к своей трости и воткнул её прямо в крышу кладовки.

— Не смейте ломать суфлёрскую будку! — закричала Эмма. — Что это по-вашему — театр или пароходная пристань?

— Видимо, театр, раз вы так говорите, — смиренно отвечал Муми-папа. — Но, к сожалению, никто из нас не знает, что это такое.

Эмма молча уставилась на него. Потом покачала головой, презрительно дёрнула плечами, громко фыркнула и снова принялась мести пол.

Муми-тролль стоял задрав голову и смотрел на большое дерево. Вокруг белых соцветий жужжали шмели и пчёлы, а ствол изящно раздваивался, и наверху образовалось уютное углубление — прекрасный ночлег на случай наводнения.

— Сегодня я буду спать на этом дереве, — вдруг решил Муми-тролль.

— Я тоже, — заявила Снорочка.

— И я! — закричала малышка Мю.

— Мы будем спать дома, — строго сказала дочь Мюмлы. — Вдруг там муравьи? Если тебя укусят, ты опухнешь и станешь больше апельсина.

— Но я хочу стать большой, хочу-стать-большой-хочу-стать-большой! — заверещала малышка Мю.

— Веди себя прилично, — сказала сестра. — Не то придёт Морра и утащит тебя.

Муми-тролль глядел на зелёную сень листвы. Всё кругом было так похоже на их долину. Он стал насвистывать себе под нос, размышляя, где бы раздобыть верёвочную лестницу.

К нему тут же подскочила Эмма.

— Не свисти! — закричала она.

— Почему? — спросил Муми-тролль.

— Свистеть в театре — плохая примета, — шёпотом сказала Эмма. — Даже этого не знаете.

Бормоча и потрясая метлой, театральная крыса скрылась среди теней. Они посмотрели ей вслед, немного встревоженные, но вскоре обо всём благополучно забыли.

Ближе к вечеру Муми-мама подняла на дерево постели. Потом собрала корзинку с завтраком для Муми-тролля и Снорочки.

Миса смотрела, как она суетится.

— Ах, как, наверное, здорово спать на дереве, — сказала она.

— Так почему бы и тебе не забраться вместе с ними? — удивилась Муми-мама.

— Меня не звали, — тоскливо ответила Миса.

— Ну что за глупости, детка, возьми своё одеяло и полезай к остальным, — попросила её мама.

— Нет, теперь мне уже не хочется, — сказала Миса, села в углу и заплакала.

«Почему всё так получается? — думала она. — Почему всё так печально и сложно?»

Муми-мама той ночью никак не могла уснуть.

Она слушала, как плещется вода под полом, и её мучила неясная тревога. Вдоль стен, ворча себе под нос, взад-вперёд шаркала Эмма. В лесу кричал незнакомый зверь.

— Муми-папа, — прошептала мама.

— Мм, — промычал Муми-папа из-под одеяла.

— Как-то мне тревожно.

— Всё будет хорошо, вот увидишь, — промямлил Муми-папа и снова уснул.

Муми-мама лежала, глядя на лес. Но скоро и она уснула, и в гостиной наступила ночь.

* * *

Прошёл час, а может, чуть больше.

На середину гостиной выскользнула серая тень и остановилась возле кладовки. Это была Эмма. Собрав все свои старческие силы и призвав на помощь весь свой гнев, она выдернула трость Муми-папы из крыши кладовки и зашвырнула её вместе со швартовым концом подальше в воду.

— Будут знать, как портить суфлёрскую будку! — пробормотала она и отправилась обратно в свой угол, попутно высыпав в карман содержимое сахарницы.

Сорвавшись с привязи, дом сразу поплыл по течению. Какое-то время между деревьями ещё мелькала сверкающая дуга синих и красных лампочек.

Потом она исчезла, и остался лишь лес в сероватом свете луны.