– Пауло.

– Значит, Пауло, ты не Арджуна, всемогущий воитель, боявшийся ранить своих врагов, потому что считал себя хорошим человеком, и Кришне не понравилось это, ибо Арджуна взял на себя власть, которой у него не было. А ты – Пауло из далекой страны, и у тебя, как у каждого из нас, бывают минуты малодушия и минуты, когда мужество побеждает его. Но в минуты малодушия ты одержим страхом.

А корни страха, вопреки тому, что думают многие, тянутся в прошлое. Некоторые наставники-гуру из моей страны утверждают так: «Когда идешь вперед, будешь бояться того, что встретишь». Но чего мне бояться, если я еще не испробовал страдание, разлуку, мучение телесное и душевное?

Ты помнишь свою первую любовь? В ослепительном сиянии она вошла в открытую дверь, и ты дал ей заполнить все пространство, озарить твою жизнь, околдовать твои сны – и так продолжалось до тех пор, пока однажды она, – такое уж свойство у первой любви, – не ушла прочь. Тебе тогда было лет семь или восемь, она – хорошенькая девочка твоего возраста – нашла себе приятеля постарше, а ты остался страдать и твердить, что никогда в жизни не полюбишь вновь, ибо любить – значит терять.

Однако ты полюбил снова – невозможно постичь жизнь, не изведав это чувство. И продолжал любить и терять, пока не встретил кого-то…

Пауло подумал, что уже завтра они попадут в страну, где родилась одна из тех женщин, которым он открывал свое сердце, которых любил и терял: а эта столькому его научила и среди прочего – в минуты отчаяния притворяться смельчаком. И в самом деле это похоже на вертящееся колесо фортуны, что приносит горести и уносит радости, а потом уносит горести и приносит радости.

Карла наблюдала за ними, краем глаза поглядывая на Мирту – не приближается ли она к ним. Как долго они беседуют. Почему же он не возвращается? Почему не идет танцевать со всеми вокруг костра, почему не переступит решительно через мутную волну злобы, поднявшуюся в ресторане и прокатившуюся через маленький городок, откуда их прогнали полицейские?

Она решила потанцевать еще немного, покуда костер рассыпал искры по беззвездному небу.

Музыка была в ведении шофера, который в эту ночь тоже постепенно приходил в себя, хотя подобные происшествия случались с ним и раньше. Чем громче звучит музыка, чем настойчивей зовет она пуститься в пляс – тем лучше. Он подозревал, что скоро и здесь появятся полицейские и попросят их убраться – однако загодя беспокоиться по этому поводу не стал: он не собирался впадать в ужас оттого, что кучка людей, возомнивших себя властью и, как следствие, владыками мира, попытается испортить ему день. Да, всего один-единственный день его жизни, но на свете у него не было сокровища драгоценнее. Именно об этом молила на смертном одре его мать – об одном-единственном дне. Один день стоит дороже, чем все царства земные.

Майкл – так звали шофера – три года назад совершил нечто немыслимое: окончив медицинский факультет и получив в награду от родителей подержанный «фольксваген», он вместо того, чтобы катать на нем девчонок или показывать его приятелям в Эдинбурге, через неделю отправился на нем в Южную Африку. Подрабатывая во время интернатуры в частных клиниках, он скопил достаточно, чтобы провести в путешествиях два-три года. Он мечтал познать мир, потому что человеческое тело уже изучил и понял, насколько же оно хрупко.

По истечении неисчислимого множества дней – он колесил по бывшим английским и французским колониям, помогая больным и утешая страждущих – Майкл свыкся с ощущением постоянной близости смерти и поклялся самому себе, что никогда не оставит бедных без помощи, а брошенных – без внимания и ухода. Он обнаружил, что доброта, оказывается, может стать искупительницей и защитницей – ни разу, ни одной минуты не терпел он лишений, не встречал трудностей, не испытал голода. Двенадцатилетний его автомобиль, совершенно не годившийся для подобных испытаний, был исправен – и только однажды, когда Майкл проезжал через очередную страну, из тех, что вечно охвачены войнами, у него спустило колесо. И добрая слава бежала перед Майклом, даже не подозревающем об этом, и в каждой деревне его встречали как человека, спасающего жизни.

Как-то раз в Конго, в одной красивой деревне на берегу озера он наткнулся на лагерь Красного Креста. Молва о Майкле докатилась и туда: его снабдили вакциной от желтой лихорадки, кое-какими лекарствами, перевязочным материалом и хирургическими инструментами и очень убедительно попросили не встревать ни в какие междоусобицы, а заниматься исключительно ранеными с обеих враждующих сторон. «У нас другие цели, – сказал ему парень из Красного Креста. – Мы не вмешиваемся, мы только лечим».

Рассчитанное на два месяца путешествие растянулось почти на год. Майкл практически никогда не оставался в машине один – он постоянно подвозил кого-нибудь, чаще всего, обессиленных от многодневного пути женщин – они бежали от насилия и ужасов межплеменной розни, которая распространялась по стране все шире, – и на бесконечных заставах и блок-постах неизменно чувствовал, что какая-то сила помогает ему. Стоило ему предъявить паспорт, как его немедленно пропускали: быть может, у кого из проверяющих он вылечил брата, у кого-то – сына, у кого-то – друга.

И это произвело на него столь сильное впечатление, что он дал обет посвятить Господу каждый день своей жизни в надежде, что Тот наставит его и укрепит, и он сможет прожить хоть один – ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ – день своей жизни, как Христос. Он решил, что как только завершит свое путешествие по континенту, станет священником.

Прибыв в Кейптаун, Майкл решил отдохнуть, прежде чем отыскать монастырь какого-нибудь ордена и поступить туда послушником. Кумиром его был Игнатий Лойола, который в свое время тоже немало постранствовал по свету, а потом уехал в Париж учиться и основал орден иезуитов.

Майкл снял на неделю номер в дешевом отеле, чтобы весь накопившийся за время путешествия адреналин ушел из его крови, освободив место душевному покою. Он старался не думать ни о чем из виденного и пережитого, ибо даже мысленное возвращение назад привело бы лишь к тому, что на ногах повисли бы тяжеленные, пусть и невидимые, гири и окончательно исчез даже намек на веру в человечество.

Так что, Майкл смотрел только вперед, и думал, как бы подороже продать свой «фольксваген», и целыми днями созерцал панораму моря, расстилавшуюся за окном. Наблюдал, как час от часу меняются цвета солнца и воды и как внизу проходят белые мужчины с трубками в зубах и в пробковых шлемах на голове, ведя под руку своих жен, разряженных как для приема у королевы. По набережной прогуливались только белые люди – ни одного чернокожего. И это печалило его сильнее, чем он мог представить: в стране была узаконена расовая сегрегация, а он – по крайней мере, в те дни – ничего не мог с этим сделать. Только молиться.

И он молился с утра до ночи, прося вдохновения и готовясь в десятый раз повторить духовные упражнения Святого Игнатия. Чтобы оказаться во всеоружии, когда придет час.

На третьи сутки, утром, когда он завтракал, к его столику подошли двое в строгих светлых костюмах:

– Так, значит, это вы прославляете Британскую Империю?

Британской Империи больше не существовало, ее давно заменило Содружество, и потому эти слова удивили Майкла.

– Я славлю каждый день как день единственный, – ответил он, зная, что они не поймут.

Они и в самом деле не поняли, и беседа сразу приняла опасный оборот.

– Всюду, где бы вы ни появлялись, вас встречали с уважением и радушием. Нам в британском правительстве нужны такие люди.

Если бы не слова «британское правительство», Майкл мог бы подумать, что его приглашают работать на шахту, на плантацию или на горнорудный завод – работать в качестве десятника, управляющего или врача. Но «британское правительство» значило другое. А Майкл был человек добросердечный, но не простодушный.

– Спасибо за предложение. Но у меня другие планы.

– И какие же?

– Я хочу стать священником. И служить Богу.

– Вы не находите, что лучший способ служить Богу – это служить своей стране?

Майкл понял, что дольше оставаться в этом краю, куда он добирался с таким трудом, нельзя. И решил первым же самолетом вернуться в Шотландию – деньги на это у него были.

Он поднялся, не дав незнакомцам продолжить беседу. Потому что знал, что занятие, которое ему так обходительно предлагают, называется «шпионаж».

У него сложились добрые отношения с воюющими племенами, он был знаком с очень многими людьми и меньше всего на свете хотел бы обмануть тех, кто доверился ему.

Майкл собрал свои вещи, договорился с управляющим отелем, что тот продаст его машину, оставил адрес приятеля, которому следовало перевести деньги, уехал в аэропорт и через одиннадцать часов приземлился в Лондоне. Покуда ждал поезда в центр, на доске объявлений среди предложений об аренде квартир на паях, о наборе официантов и девушек в кабаре, о помощи по хозяйству, увидел и такое: «Требуются водители для поездок в Азию». И вместо того, чтобы ехать в центр, отправился прямиком по указанному адресу – в маленький офис с вывеской на двери: «Баджет Бас».

– Вакансия уже занята, – сказал ему длинноволосый юноша, открывая окно, чтобы хоть немного выветрился запах гашиша. – Но я слышал, что квалифицированные водители требуются в Амстердаме. Опыт работы имеется?

– Еще какой.

– Ну, вот и отправляйтесь. Скажете – от Теда. Они меня знают.

И протянул рекламную листовку, где значилось более возвышенное название фирмы – «Мэджик Бас». Текст листовки гласил: «Побывайте в краях, о которых не смели прежде и мечтать. Мы обеспечиваем проезд всего за семьдесят долларов с человека. Все остальное вы везете с собой – за исключением наркотиков, за провоз которых вы лишитесь головы, даже не добравшись до Сирии».

Ниже помещался снимок пестро расписанного автобуса, перед которым несколько человек показывали два растопыренные пальца: хиппи считали это знаком мира и любви, а Черчилль – победы. Майкл отправился в Амстердам и был немедленно принят на работу – судя по всему, спрос превышал предложение.

Нынешняя поездка была третьей по счету, и ему до сих пор не наскучили эти странствия по азиатским просторам. Он поставил другую кассету, поскольку сам выбирал музыкальное сопровождение – и полился голос Далиды, египтянки, живущей во Франции и стяжавшей себе славу во всей Европе. Пассажиры еще больше оживились: недавний кошмар сгинул окончательно.

Рагул понял, что бразилец почти совсем пришел в себя.

– Я заметил, что ты не особенно испугался этих бритоголовых подонков в черном. Ты был готов к драке, но у нас в этом случае возникли бы крупные неприятности: мы не хозяева земли, мы паломники. И, значит, зависим от чужого гостеприимства.

Пауло кивнул, соглашаясь.

– Но когда появилась полиция, ты просто оцепенел. У тебя что – нелады с законом? Ты скрываешься? Убил кого-нибудь?

– Нет, никого… Но несколько лет назад, если бы мог – наверняка бы убил. Только я так ни разу и не увидел лица моих возможных жертв.

И широкими мазками, без подробностей, чтобы индус не подумал, будто он сочиняет, набросал картину того, что случилось в Понта-Гроссо. Водитель не проявил к этому большого интереса.

– А-а, – только и сказал он. – Ну, боязнь полиции встречается чаще, чем ты думаешь. Полиции боятся все – даже самые законопослушные граждане.

Эта реплика успокоила Пауло. Тут к ним подошла Карла:

– Что это вы уединились в сторонке? Вы теперь всегда будете ходить парочкой вместо тех девчонок, что от нас увезли?

– Мы просто готовимся к молитве. Только и всего.

– А мне можно с вами?

– Твой танец вокруг костра – тоже ведь способ восславить Всевышнего. Возвращайся и продолжай.

Но Карла, красотой уступавшая только Мирте, не сдавалась. Она хотела молиться так, как это делают бразильцы. Потому что на индусов, застывших в причудливых позах, устремивших в бесконечность глаза с нарисованной между ними точкой, она и в Амстердаме насмотрелась.

Пауло предложил взяться за руки и только собрался произнести первый стих молитвы, как Рагул остановил его:

– Давайте произнесем слова молитвы в следующий раз. Сегодня лучше мы помолимся не словами, а движениями, то есть танцем.

Он направился к костру, а Карла и Пауло – следом за ним: для всех в этом автобусе музыка и танец были способом освободиться от собственной телесной оболочки. Все будто говорили себе: «Сегодня вечером мы веселимся вместе, как бы ни хотели силы зла оторвать нас друг от друга. Мы – вместе и пребудем вместе на том пути, что ждет нас впереди, как бы ни стремились силы тьмы воспрепятствовать нам.

Мы – вместе, но рано или поздно настанет день, когда нам придет пора расстаться. Еще толком не узнав друг друга, еще не сказав друг другу нужные слова, мы оказались вместе по каким-то таинственным непознаваемым причинам. Сейчас мы впервые пляшем вокруг костра, уподобившись древним, которые были несравненно ближе к мирозданию и умели различать в звездах на ночном небе, в тучах и в бурях, в огне и ветре движение и гармонию, и потому танцевали, танцем своим славя жизнь.

Танец все преображает, требует отдать ему все и никого не осуждает. Танцует тот, кто свободен, пусть даже сидит он в тюремной камере или в инвалидном кресле, ибо танец – это не просто повторение неких движений, это разговор с Тем, кто больше и могущественней всего и вся, это – разговор на языке, не ведающим себялюбия и страха».

И в ту ночь в сентябре 1970 года путешественники, которых выгнали из бара и унизила полиция, танцевали и возносили хвалу Господу за то, что сделал их жизнь столь интересной, столь наполненной новизной и научил их принимать брошенный ею вызов.

Без приключений они проехали все республики, входящие в состав государства под названием Югославия (там подсели еще два парня – художник и музыкант). Когда пересекали столицу страны Белград, Пауло с нежностью, но без всякой грусти вспомнил свою прежнюю возлюбленную, с которой когда-то впервые оказался за границей: эта женщина учила его водить машину, говорить по-английски, заниматься любовью. Он дал волю воображению и стал представлять, как, быть может, по этим самым улицам много лет назад бежала она с сестрой, спасаясь от налетов германской авиации.