Состав дрогнул, заскрежетали колеса, затрещали стены вагона, и Лазарь очнулся от сна. Было душно. Пот стекал со лба. Разъедал зрачки. Давно немытое тело зудело. Рана в боку причиняла боль.

Лазарь прильнул глазами к щели между досками. Снаружи, залитые азиатским солнцем, медленно плыли пески: белые, как соль или снег, раскинувшиеся до горизонта, как море. Товарный состав уносил Черного в Туркестан. Ему предстояло по самую макушку зарыться в этот чужой жаркий песок, превратиться в чуткую неуловимую ящерицу, да так и пробегать, проползать ящерицей остаток дней своих.

Лазарь давно уже жил звериной тревожной жизнью. И она печатью легла ему на лицо. Скулы и подбородок заострились. Лоб сморщился в гармошку. Он теперь носил бороду и от этого стал похож на расстрелянного отца.

Он часто вспоминал последние двое суток, проведенные вместе с отцом. Эти двое суток раз и навсегда изломали Лазорькину жизнь.

…Был хороший августовский вечер. После бани, надев на себя все чистое, они сидели с отцом на скамье возле хаты, неспешно пили душистый чай с чабрецом. Над степью занимался закат. Каким-то неведомым ветром нанесло в разоренную станицу умиротворяющий покой. И было в тот вечер у Лазаря необыкновенно легко на душе. В последний раз ощутил он тогда эту необъяснимую легкость отроческой безоблачной жизни.

Отец отхлебнул чаю из кружки, посмотрел на налитое кровью небо и сказал:

— Уходить нам отсюдова надо. Времена теперича паскудные. А дальше нам, казакам, еще хуже будет.

— Как уходить? Куда? — встрепенулся Лазарь.

— Да хоть за Волгу, к азиатам в пески. Или в Грузию. Чтобы и следов наших никто не сыскал.

Лазарь хорошо знал отца, он понял, что тот уже принял твердое решение об отъезде. На душе сразу же сделалось неспокойно. Ему не хотелось уезжать из станицы, потому что он уже пять месяцев гулял с Дарьюшкой, красивой и дюже улыбчивой дочерью казака Анисимова. Ее мать померла. А отец в 1916 году вернулся с войны после ранения хромым на правую ногу. По возвращении стал очень набожен, да все дочку за собой в церковь тянул.

Эти церковные дела больше всего смущали влюбленных. Черные, как и большинство жителей станицы, были староверами, а Анисимовы держались нового обряда. И хоть Лазарь по возрасту уже мог жениться, он о Дарьюшке даже заикнуться боялся отцу. И новообрядцы, и староверы старались родниться только со своими. Они и встречались-то с Дарьюшкой украдкой в сосновой роще за рекой Медведицей. Там могли часами просиживать в шалаше, крепко обнявшись. Все гадали, как изловчиться да судьбу обмануть. Лазарь особые надежды на своего родственника возлагал, деда Акима Каурова. Доводился тот его матери родным дядькой, жил отшельником на позаброшенном Диком хуторе и пользовался в островской староверческой общине большим уважением за свое знание старинных духовных книг. Для отца дед Кауров был серьезным авторитетом. А в Лазаре, любимом внучатом племяннике, бездетный и вдовый Аким Петрович души не чаял. Думал парень как-нибудь днями отправиться к старику на хутор, рассказать о Дарьюшке да помощи попросить. Вот и перед баней Лазарь снова виделся с девушкой в их укромном месте и открыл ей свой план насчет деда Каурова. Дарьюшка в ответ аж просветлела вся, нежно прильнула к Лазорькиному уху и прошептала щекотно: «Находчивый ты у меня». Это был чудный миг. Запах прогретой солнцем сосновой хвои смешивался с ароматом Дашиных волос, от которых веяло дымом от печки, скошенной травой и еще чем-то приятным и теплым. Эта смесь запахов бередила Лазарю кровь и дурманила голову. Он целовал девушку в губы и щеки. Любовался нежным прозрачным пушком на ее шее, подсвеченным солнечным лучиком. Щекотал ей плечи травинкой. Она же все время повторяла: «Черненький мой жучок». И сладко жмурилась от удовольствия и щекотки…

…Распивая чай с отцом, Лазарь мысленно все еще был там, в роще, со своей раскрасневшейся Дарьюшкой. Слова отца о предстоящем отъезде будто обухом огрели его по башке. Засуетились, забегали в голове беспокойные мысли. Понял Лазарь, что нужно спешить — завтра же прямо идти к деду Каурову. Вслед за пьянящим дневным свиданием с Дарьюшкой, вслед за вечерним умиротворяющим чаепитием пришла тревожная бессонная ночь. От одной только мысли, что придется с Дашей проститься, у Лазаря слезы текли из глаз на подушку. Он и не заметил, как наступил рассвет. А когда в комнату едва проникли первые лучи солнца, спущенный на ночь с цепи Полкан захлебнулся бешеным лаем. В калитку постучали. Зазвучали приглушенные голоса. Лазарь выглянул в окно. Из-за плетня торчали три серых папахи и один длинный штык.

Лазарь настороженно высунулся за дверь и спросил:

— Чего хочете?

— Старшой дома? Яков Черный пусть выходит сюды. Дело есть до него, — отвечали из-за забора.

Полуодетый отец, ежась от утренней сырости, появился на крыльце. Он привязал Полкана и пошел отпирать калитку. Трое красноармейцев в серых шинелях решительно ступили во двор. Один из них оказался узкоглазым китайцем. Именно он сжимал в руках винтовку с примкнутым штыком. Двое других были русскими и вооружены револьверами.

— Яков Кондратьевич Черный, именем революции вы задержаны до прояснения возможных контрреволюционных замыслов, как неблагонадежный элемент и родитель белогвардейской сволочи, поднявшей руку на республику рабочих и крестьян, — звонко отчеканил один из красноармейцев, по виду совсем пацан.

— Каких таких замыслов? — не понял отец. А из-за спины Лазаря раздался глухой стон матери.

— Пустите его, ироды! Троих сынов уж убили, чего вам надо еще? Бога побойтесь! — причитала мать. В одной ночной рубахе, с разметанными волосами, как была босиком, она подбежала к калитке, бухнулась в ноги китайцу и начала заливать слезами его сапоги.

— Хватит, Анна, не блажи, никакой я не контрреволюционер. Разберутся — отпустят. Подымайся с колен, — успокаивал ее отец.

Китаец пятился задом к калитке. Красноармеец-пацан стал оттаскивать женщину от сапог своего нерусского товарища. А тот солдат, что постарше был, желая прекратить неприятную сцену, заговорил примирительно:

— Да не кручиньтесь вы, тетенька. Отведут мужа вашего в Даниловку, там комиссар посмотрит ему в глаза, разъяснит политический момент, возьмет расписку, что не будет он супротив советской власти идти, да и отпустит домой. Красная армия со стариками не воюет.

— Во, слыхала, что человек говорит, не позорься, утри слезы-то, — продолжал отец урезонивать мать. Но она все так же пласталась по земле и всхлипывала.

— Одеться можно хоть? — спросил отец у красноармейцев.

— Иди, одевайся, — разрешили ему, — только мы тоже в горнице постоим, чтобы ты не утек.

…Когда отца уводили со двора, мать немного поуспокоилась. Он звонко расцеловал ее, заплаканную, на прощание у порога, назвал лебедушкой и прижал к груди. Потом обнял Лазаря крепко и шепнул ему на ухо: «Ежели что, братов своих помни и на Господа уповай!». Его высокая, чуть сутулая фигура в сопровождении красноармейского конвоя исчезла за ближайшим поворотом, а Лазорька еще долго стоял посреди улицы с колотящимся сердцем и чувствовал на щеке покалывание отцовской щетины.

Всего из станицы увели в Даниловку девять человек — шестерых стариков, про чьих сыновей было точно известно, что они служили у белых, бывшего станичного атамана, 67-летнего зажиточного деда Лузинова вместе со старшим внуком, бедовым и хулиганистым Яшкой, имевшим неосторожность обматерить из-за забора шедшую на рысях через станицу красную конницу, да еще местного сумасшедшего Федора Крымова, который повадился в последнее время рассказывать басни про немецкие «ерапланы», которые не сегодня завтра прилетят в Островскую и всех разбомбят.

Арестованные шли пешком, а пятеро конвойных ехали в подводе, запряженной старым лузиновским мерином. Рассказывали потом, что на самом краю станицы Федор Крымов, до того бывший тихим и послушным, вдруг задурил. Упав в дорожную пыль, он хватался за чужие плетни и ни в какую не хотел идти. Конвоиры пробовали отдирать его от плетней, но Федор так крепко цеплялся за них своими большими ручищами, что у них ничего не выходило. Тогда сумасшедшего стали бить по рукам прикладами. Федор скулил по-собачьи, дул на разбитые пальцы и все равно пытался цепляться. В конце концов его спеленали веревкой и швырнули в подводу.

Когда спустя пару часов Лазарь шел на речку ставить бредни на щук, на том месте еще видны были засохшие следы Федькиной крови — много облепленных мухами маленьких бурых пятнышек на придорожных лопухах. А когда обратно с реки возвращался, как раз возле этих лопухов его настиг детский крик. Обернувшись, увидел Лазарь двух пацанов, бегущих по дороге. Это были Федотка Зайцев и Егорка Стельнов. Они неслись в станицу со всех ног, поднимая пыль.

Лазарь понял — что-то случилось. «Казаков побили!» — кричал Федотка.

«Каких казаков? Избили, что ли, в степи кого? Может, и не наших казаков, а из ближних хуторов?» — полезли первые предположения в Лазорькину голову. Но их тут же накрыла другая мысль. Да и не мысль даже, а что-то другое. Что-то страшное и огромное разорвалось внутри и разлетелось осколками в живот, голову, сердце… Губы Лазаря прошептали: «Отец». И он изо всех сил рванулся бегом навстречу пацанам. Поравнявшись с ними, задал единственный вопрос: «Где?».

— В Игрищах, возле родника, — ответил Федотка, размазывая слезы по грязным щекам.

Игрища были самым красивым местом в округе. Большой, покрытый соснами вал окаймлял песчаную долину. Песок в ней был необычного красного цвета. А чуть копнешь, слоями шел песок уже других цветов — зеленый, белый, коричневый.

Старики рассказывали, что когда-то давно восставшие казаки-булавинцы после неудачного штурма Саратова пришли сюда в долину, насыпали вокруг нее вал, воткнули в него колья и долго учились брать приступом эту самодельную крепость. Ну а когда булавинцев царские войска отсюда прогнали, здешние казаки продолжали устраивать в песчаной долине скачки и разные военные игры. С тех пор место и прозвали Игрищами. На этом красном песочке в праздники собирался на гулянку народ из окрестных хуторов и станиц. Пели песни под гармошку, водили хороводы, скакали через костры. В лесочке на подступах к песчаной долине бил родник. Вот туда, к роднику, и бежал теперь Лазарь.

— Господи, пронеси! — скрипел он зубами и на бегу задирал голову в небо, прося у него помощи. Его нещадно слепило солнце. Степной суховей жарил лицо. Пот застилал глаза. А разлитая в воздухе терпкая горечь полыни дурманила мозг и обжигала легкие. Лазарь дико хотел пить. Он испытывал почти физическую потребность как можно быстрее оказаться у родника. Там, в Игрищах, еще жила надежда, и ему во что бы то ни стало нужно было застать, не упустить ее.

Он почти настиг эту свою надежду. Взобравшись на вал, сиганул вниз со склона. Не удержался на ногах и покатился кубарем. Уши и нос моментально забились песком. Он противно скрежетал на зубах и колол глаза, прилипал к потной спине под рубашкой. Лазарь пересек долину. Вот и лесок. Теперь ветки можжевельника хлестали его по лицу, цеплялись за ноги, будто пытались задержать, не пустить к роднику. Но Лазарь сделал злой последний рывок, продрался сквозь живую колючую изгородь. И отшатнулся назад.

Лазарь не увидел родника. А увидел что-то совсем другое. Он не сразу и понял, что именно. Его глаза будто привыкали к увиденному. По частям, по кускам выплывали из зелени листвы и травы два других, инородных цвета — белый и красный. Оголенные тела мертвых раздетых людей в белом исподнем, забрызганные кровью, — вот что это было. У некоторых кровь еще сочилась из ран, набухала пузырями под рубахами и штанами. Дед и внук Лузиновы с одинаково запрокинутыми головами и широко открытыми ртами лежали, взявшись за руки, друг подле друга. Сверху на них, обхватив последним судорожным движением простреленное горло, завалился старик Мурашов — единственный на всю Островскую полный георгиевский кавалер. Федор Крымов уткнулся головой прямо в родниковую лужу, будто припал к ней напиться воды. Сквозь воду казалось, что на его губах играет улыбка.

Лазарь, преодолевая ужас, подошел к мертвой куче. Обошел ее кругом. И не увидел среди расстрелянных отца. Лазарь встал на колени и троекратно перекрестился. Чудо, о котором он молил небеса, случилось. Почему отец избежал общей участи, Лазарь не знал, но он был по-настоящему счастлив. Даже вспомнил о жажде и с сожалением посмотрел на Федора Крымова, замутившего своей кровью чистую воду. Лазарь вытащил Федора за ноги из родника. Потом наклонился к источнику, принялся ладонями вычерпывать розовую воду из лужи. Черпал до тех пор, пока пальцы не свело холодом. Лазарь хоть и не был уверен, что вычерпал всю Федькину кровь, нагнулся к луже, стал жадно и долго пить. Склонив голову к роднику, вымывал песок из ушей. И тут вдруг увидел то, что хотел бы увидеть меньше всего на свете. В стороне, шагах в тридцати, виднелось еще что-то бело-красное.

Лазарь кинулся туда с бешено колотящимся сердцем, раздвинул густую траву и увидел знакомый отцовский затылок. Красное пятно расплылось у бати между лопатками. Было похоже, что он пытался бежать, но его настигла пуля конвойного. Осторожно, будто боясь разбудить отца, Лазарь коснулся его плеча.

— Батя, это я, — произнес он нелепую фразу. Начал трясти отца за плечи, пытаясь растолкать недвижимое тело. Потом припал ухом к отцовской спине, тщетно надеясь услышать дыхание. Схватил отца за руку — она оказалась холодной. Но Лазарь не поверил и этому. Он не раз слышал в станице рассказы о людях, похороненных в давние времена по ошибке, а потом к радости родственников выбравшихся из своих могил.

Лазарь перевернул отца на спину. У того оказались широко открыты глаза. Он смотрел так, будто из последних сил, сквозь боль собирался выкрикнуть какое-то слово, донести что-то важное до склонившихся над ним сына, берез и небесной синевы. Лазарь заглянул в глаза отца и увидел в них свое бледное отражение.

За последние два года Лазарь видел много мертвых людей, получал известия о гибели братьев. Но то, что случилось с отцом, застало его врасплох. В ногах не было силы подняться. Он не мог оторваться от последнего отцовского взгляда. Не мог поверить, что отец больше никогда не очнется.

Смерть страшила и удивляла Лазаря с детства. Его воображение не могло нарисовать ему грядущего рая или ада. Но однажды в шестилетнем возрасте он близко увидел посиневшего, изъеденного рыбами утопленника, выловленного в Медведице. С тех пор маленький Лазарь стал часто задумываться о смерти и тихонько плакал по ночам. Успокоил парнишку отец. Это случилось, когда они вдвоем на телеге возвращались с даниловской ярмарки. Отец тогда только вернулся с японской войны, живой и невредимый. Его не было дома почти два года, и маленький Лазарь отвык от него. Вся ярмарку он украдкой глядел на отца и не мог наглядеться. Все поверить не мог, что этот большой сильный дядька с красивым чубом и есть его родной батя. Это было так здорово, что Лазорька вдруг испугался когда-нибудь потерять отца.

— Тятя, а ты больше от нас на войну не уедешь? — спросил он по дороге с ярмарки.

— Не уеду, сынок, я ужо по возрасту больше служить не должон…

Но этого ответа было мало Лазорьке. И тогда он задал еще один, самый главный вопрос, шилом засевший у него внутри.

— Тятя, а мы можем с тобой не умирать никогда-никогда?

Отец оторвал взгляд от дороги, внимательно посмотрел на сына и убежденно произнес:

— Можем.

— Правда? — обрадовался Лазарь.

— А то. Смерть, она кого к себе прибирает? Того, кто устал, замаялся душой и телом жить на белом свете. Или того, кто робеет ее. Едва чует гадюка, что человек дает супротив нее слабину, сразу оказывается тут как тут. У нас в Порт-Артуре урядник был из Усть-Медведецкой станицы по имени Еремей, по фамилии Злыдников, а по прозвищу Злыдня. Высоченный, здоровый — такого не всякий конь выдержит. И на лицо перекошенный весь. Так он сухим из воды выходил в любой боевой переделке! Не брали его ни пуля, ни шашка, ни снаряд. Исключительно везуч был в бою. Спрашивали его: «Ерема, ты заговоренный, али как?». А он отвечал, не берет его смерть потому, что он супротив нее секрет один знает. Ежели чую, говорил, что смерть где-то рядом, я как зарычу на нее: «Пошла прочь!», кулаками ей погрожу, ногами притопну, да морду пострашней сделаю. И показывал нам. Вправду, до того грозный у него становился вид, что запросто не только человек, но и смерть такого обличья могла напугаться. Хочешь, спробуем сейчас Еремы прием.

— Хочу. А как рычать нужно? — спросил Лазорька.

— Cмотри, — отец весь напрягся, аж жилы вздулись у него на шее и на руках. Выпучил глаза, сжал кулаки и отрывисто гаркнул: «Пошла прочь!». Крик получился не громкий, но резкий, как злобный рык дикого зверя. Неспешно бредущая по дороге, кобыла Машка, заслышав его, боязливо обернулась на седоков и прибавила ходу.

— Видал, — показал на кобылу отец, — действует Злыдни прием. Так же и смерть напужается, побежит от тебя еще быстрее, чем Машка. Ну а теперь давай ты пробуй!

Лазарь встал, изготовился. Надул щеки. Насупил брови. Сжал кулачки посильней. Топнул ногой о край телеги так, что едва не потерял равновесие, и звонко прокричал: «Пошла прочь!».

Кобыла на крик не прореагировала. А отец не удержался от смеха.

— Да ты садись, смерть пугать и сидючи можно. Давай еще раз.

Отец снова и снова заставлял сына кричать на воображаемую смерть. Лазарь и сам вошел в азарт, чуть голос себе не сорвал, строил смерти всякие гримасы. Отец даже прослезился от смеха. Но вот дорогу Машке перебежал суслик. И отец решил прекратить шумовые атаки.

— Во, побежал. Ишь как перетрусил. Все, будем считать, что Еремы прием ты усвоил. Не бойся смерти теперь. Пусть она тебя боится.

Лазорька откинулся спиной в телегу. Он смотрел на плывущие над ним редкие облачка и радовался вечной жизни. Радовался самому себе, отцу, кобыле Машке, жаворонкам в небе и сусликам в степи.

…Стоя над распластанным телом отца, Лазарь припомнил тот разговор о смерти. Он сжал зубы и кулаки, уставился прямо перед собой в пустоту мутным взором и прорычал, как когда-то учил отец, невидимому врагу: «Пошла прочь!».

Застыл и прислушался. Ему показалось, что все вокруг замерло. Не стало ни пения птиц, ни шелеста листьев. Лазарь развернулся и точно так же прорычал в другую сторону. Он еще долго грозил кулаками во все направления, отгоняя смерть от тела отца. Делал это до тех пор, пока позади него не послышались голоса — вдалеке кто-то перекрикивался. Это поднятые на ноги станичники бегут к месту расстрела, — догадался Лазарь. Совсем скоро они будут у родника, увидят убитых, увидят отца… Сама мысль о том, что другие люди будут глазеть на окровавленного, страшного, жалкого батю в кальсонах, покоробила Лазаря. Еще подумают, что он и вправду умер, заберут, закопают в землю. Там батя задохнется, не сможет выбраться и тогда уже точно погибнет. Такой беды Лазарь допустить не мог. Он обхватил отца за негнущиеся руки и потащил за собой по траве. Прислонил к ближней березе. Потом присел на корточки и запрокинул тяжеленное тело себе на спину. Обхватил отца одной рукой за шею, другой — за ногу. Боясь потерять устойчивость, аккуратно, нащупывая ногами в траве опору, медленно двинулся подальше от ручья вглубь березовой рощи. Когда-то в японскую войну батя вот так же тащил на себе в лазарет истекавшего кровью одностаничника Михея Пересветова. Потом уже, после войны, Михей часто заходил к ним в гости и, бывало, подвыпив, отец любил подхватить его на спину, показывая всем, как дело было.

Лазарь представил, что теперь он вытаскивает отца с поля боя.

— Щас, батя, потерпи. Недолго осталось, — беззвучно шептали его губы. Из глаз Лазаря текли слезы, он не мог их ни унять, ни вытереть, ни стряхнуть. Его взгляд замутился настолько, что он уже не разбирал дороги перед собой. Шел все медленнее. Шел до тех пор, пока у него не закаменели ноги. Когда сил не осталось, опустился на колени, осторожно завалил отца набок и сам упал на него. Он лежал, тяжело переводя дух, обхватив батю за шею, уткнувшись щекой в его колючую щетину, совсем как давным-давно в детстве, когда ему, маленькому сыну, еще дозволялось ластиться к отцу, а тому было не зазорно проявлять нежность к пацаненку.

Отдышавшись, Лазарь поднялся на ноги и побрел к краю березовой рощи. Там, где снова уходил вниз обрывом песок, он залег в траву и стал наблюдать.

Красная, залитая солнцем долина уже не была безжизненной. Наверное, все население станицы собралось в Игрищах. Бабий плач волнами докатывался до ушей Лазаря. Старики и подростки на кусках мешковины и конских попонах уже тащили покойников. За каждым телом тянулся хвост рыдающих родственников. Несколько старух бессильно опустились на песок и не могли подняться, но на них в суматохе никто не обращал внимания. Внезапно Лазарь увидел мать. Она, пошатываясь и растерянно оглядываясь по сторонам, вышла из леса. У Лазаря стиснуло сердце. Мать нервно мяла в руках снятый с головы платок, подходила то к одному, то к другому станичнику, спрашивала о чем-то, а те только пожимали плечами. Она искала отца, но никто ничего не мог ей сказать про него. Лазаря тянуло крикнуть матери, что они с отцом здесь, поблизости, но он заставил себя сдержаться.

Игрища опустели лишь с наступлением сумерек. Последним унесли Федора Крымова. Его мать, горбатенькая тетка Фекла, и двое малолетних братьев долго ждали, когда за телом придет из станицы вторая ходка взрослых парней. Фекла гладила мертвого сына по голове, а мальчишки застыли возле них на коленях, как два маленьких суслика. За все время ожидания они не проронили ни слова.

Когда внизу не осталось никого, Лазарь вернулся к отцу. Стоял, внимательно вглядывался в отцовское лицо, все еще надеясь разглядеть в нем хоть какие-то признаки жизни. Лазарь не знал, что ему дальше делать. Он сел рядом с отцом. Обхватил руками колени. Солнце уже было на последнем издыхании. Слева от Лазаря, со стороны станицы, сквозь негустую листву берез еще пробивались его последние агонизирующие лучи. Справа, со стороны Даниловки, подступала темнота. Внезапно Лазарь вспомнил о деде Каурове, который умел лечить людей и скотину от разных хворей. Может, дед сумеет оживить отца? Надо привести его сюда поскорее. Лазарь обрадовался этой мысли. «Подожди, батя, я мигом», — сказал он отцу и, не мешкая, тронулся в путь.

До Дикого хутора было верст семь, но Лазарь не чувствовал усталости. И собственного тела тоже не чувствовал. Руки и ноги двигались будто помимо него. И в такт этим движениям что-то лениво, глухо и безысходно отстукивало в голове. Лазарь шел степью навстречу ночи, с каждым шагом все дальше углубляясь во тьму. Но вот на небе проступили звезды и кривой тощий месяц, напоминающий серп с большевистских знамен. Степь слегка просветлела и наполнилась новыми звуками. Вокруг Лазаря в траве что-то беспрерывно вспархивало, шуршало. Пару раз от него шарахнулось какое-то крупное зверье. Но у парня не было сил бояться всей этой ночной жути. Он боялся другого — заплутать в буераках и не найти дорогу на Дикий хутор.

Страхи оказались напрасными. Неожиданно выбравшись из очередной неглубокой балки, перерезавшей ему путь, Лазарь увидел силуэты сараев. Сказывали, где-то возле Дикого хутора хоронились бандиты Буяновы — отец Карп Прокопьич и двое его сыновей, Мишка да Евхим. Буянов-старший, особо отличившийся в 1905 году в Царицыне при разгоне рабочих демонстраций, подался в степь, потому как ему все равно от большевиков настала бы решка. А сыновья оба были уже призывного возраста. Красные, заняв станицу, хотели их в свою армию забрать, но те к отцу убегли.

Лазарь был хорошо знаком с Евхимом и Мишкой. Но ему не хотелось наткнуться на них. Не хотелось, чтобы кто-то чужой проведал, зачем он пришел.

Дверь в хату деда Каурова оказалась не заперта. Лазарь отворил ее и на ощупь двинулся по темному коридору, то и дело подавая голос: «Дедуня, вы где?». Наконец наткнулся на сундук, покрытый старым овчинным тулупом, служивший деду лежанкой. Старика не было в доме (как потом выяснилось, он отправился в Островскую отпевать принесенных с Игрищ покойников). Страх, что отца не удастся теперь оживить, лишил Лазаря сил. Он свалился на дедов сундук и впал в забытье. Когда очнулся, вокруг была все такая же темень. Лазарь не сразу смог разлепить глаза и понять, где он находится. В последний год ему часто снились дурные сны про то, как он мечется в горящем лесу и не знает, как выбраться из пожара, про то, как его топчут копытами кони, или про то, как он, захлебываясь, тонет, и потом отец и братья его мертвого находят в реке. Лазарь радовался всякий раз, пробуждаясь от этих снов. Теперь все вышло наоборот. На мгновение ему показалось, что он у себя в хате, что отец с матерью спят в соседней комнате, и нет в его жизни ничего страшнее, чем грядущий отъезд из станицы и расставание с Дарьюшкой. Но тут же вдогонку налетело воспоминание о настоящих событиях минувшего дня. Лазаря бросило в пот. Кошмар продолжался.

Теперь вдобавок Лазарь ощутил сильный голод. Все так же на ощупь, спотыкаясь спросонья, он добрел до кухни, пошарив на столе, нашел несколько редисок и луковиц. Лазарь съел две редиски, а одну луковицу взял с собой. Выйдя на окраину хутора, мгновение колебался, не пойти ли ему в станицу. Но пока в мозгу совершалась мучительная работа, ноги сами уже понесли Лазаря назад в Игрища.

Обратный путь дался намного труднее. Лазаря шатало, он не чувствовал под собой ног, несколько раз бессильно опускался на траву, доставал луковицу, грыз ее и плакал. Звезды и месяц на небе исчезли. Стало черным-черно. Внезапно густую темень разрезала вспышка молнии. И Лазарю вдруг почудилось, что он уже видел и чувствовал это однажды. Сердцем, кожей, хребтом живо припомнил, что вот так же, со слезами на глазах, со вкусом горечи во рту он уже шел когда-то по степи в черноту на всполохи молний, а там, впереди, погибал и ждал от него помощи какой-то родной человек. Будто ошпарило Лазаря. Будто кто-то макнул его в это странное, но очень острое воспоминание о том, чего с ним никогда раньше не было. А следом вспомнилось и еще кое-что — а ведь и об этом когда-то они с отцом говорили. «Такое в жизни случается, — рассказывал батя, — попадает человек впервой на новое место, а чует сердцем и душой, что там все знакомо ему. До былинки на земле, до облачка на небе. Как понять это чудо? А так, что побывали до тебя в том месте предки твои. И так сильно его запомнили, что оно в крови навсегда отложилось. Одна и та же кровушка в наших жилах течет — у тебя, у меня, у дедов наших и прадедов. Кровушка ничего не забывает. И потому все тебе в незнакомом месте знакомо, что память крови в тебе говорит. А еще сказывают, в крови у человека его бессмертная душа обретается. Стало быть, и душа одна у нас на всех, раз кровь общая».

«Душа в крови, душа в крови…» — всю дорогу до Игрищ мысленно повторял Лазарь. Он вернулся к отцу с пьяной от усталости головой. Над Игрищами прошел дождь. Тело бати теперь лежало в луже. Лазарь оттащил его повыше. Сам уселся в изголовье и призадумался. Идти в станицу и звать людей? Нет, позорно, постыдно признаться перед всеми, что отец мертв. Все будут глазеть на него, а невидимая смерть, подкараулившая батю в тот момент, когда он не успел отогнать ее прочь, тоже будет стоять поблизости и радостно скалиться.

Начинало светать. Тьма отступала. Лазарь стал различать черты отцовского лица. Наступал новый день. Наступала какая-то новая жизнь.

— Что мне делать, батя? — спросил Лазарь, поежившись. Не получив ответа, отыскал в траве какую-то крючковатую ветку и пошел с ней в долину. Там у первой встречной, растущей прямо из песка маленькой корявой березки встал на колени и принялся копать. То веткой, то руками, стирая ногти, скреб разноцветный песок. Вычерпывал его наружу горстями. Яма углублялась медленно, а силы таяли быстро. Лазарь часто запрокидывался на спину, подолгу переводил дух. Уже давно рассвело. Солнце разогнало тучи и стало поддавать жару Лазорькиной спине. Когда оно вошло в зенит, сил дальше копать не осталось. Яма была Лазарю по пояс. Он волоком стащил тело отца по песчаному склону. Перед тем, как опустить его в могилу, снял с отцовской шеи нательный крест, прижался лбом к шершавой отцовской щеке. Батины усы еще хранили запах махорки. Лазарь напоследок вдохнул посильнее в себя этот родной аромат. Поцеловал отца в холодные губы. И стал забрасывать могилу песком.

Сиротливо озираясь по сторонам, он вновь поднялся в лесок. Рухнул без чувств в траву. Когда через несколько часов Лазарь вышел из забытья, он уже знал, что ему делать дальше…