За Дарницей, Ольгиным селом, кончился сосновый бор, и дорога, вырвавшись на простор, запетляла между песчаными холмами, кое-где прикрытыми терновником и будяками. Пески заползали на дорогу, конские копыта взбивали их, поднимая клубы пыли, и эта пыль ложилась серым слоем на разгорячённые лица конных дружинников и пеших ратников, делая их строже и суровей. Потом пески днепровские приотстали, впереди показалась зелёная дубрава - будто островок среди степного моря. Прижавшись к ней спиною, стоял у дороги погост - небольшое сельцо, ограждённое земляным валом со стеною из заострённых наверху кольев. Здесь денно и нощно бодрствовала вооружённая стража, следившая за тем, чтобы степняки не подкрались незаметно к днепровским переправам, к стольному Киеву.

Немолодой темнолицый сотник, старший над стражей, степенно поклонился князю и воеводам, приглашая их въехать через распахнутые ворота внутрь погоста. Но Святослав, остановив коня возле сотника, заезжать в ворота не стал. Его цепкий взгляд следил за проезжавшими по дороге дружинниками.

Поток воинов, сначала конных, а затем и пеших, размеренно катился мимо него. За погостом дорога раздваивалась: к северу она уходила на Чернигов и Любеч, а к югу тянулся старинный Залозный шлях - путь на Дон и Сурожское море(13), по которому испокон веков тащились неуклюжие мажары Полянских смердов, запряжённые волами, к Сивашу за солью, путь, где находили удачу или гибель торговые гости разных стран, где многие тысячи конских и воловьих копыт выбивали и не могли выбить до конца седую траву емшан и упрямый подорожник.

Киевская дружина сворачивала на Залозный шлях.

Сотник молчал, выжидая, что скажет князь.

- Вели подать мне воды напиться, - Святослав вытер ладонью вспотевший лоб, отёр руку о потемневшую от пыли и пота холку Кречета.

- Вода у нас добрая, ключевая, - отозвался сотник и зычно крикнул одному из своих воинов:

- Воды князю! Да поскорее!

Отдав приказание, он снова умолк, разглядывая Святослава. Кажется, давно ли прискакал сюда, на погост, совсем юный княжич со своим старым дядькой. А теперь, гляди ж ты, витязь! Идут годы, идут…

- Что молчишь? - насупился Святослав. - Докладывай, как служба идёт. Давно ли видали степняков?

- Печенегов давненько не видать в наших краях, с прошлой осени. А хазары, с полсотни, нынче утром проскакали вон там, за пригорком. В той стороне село Криница, боюсь, как бы там беды не натворили…

- А пошто ж не послал туда своих воев? - князь ещё больше сдвинул брови к переносице. - Пошто сам туда не поскакал? Живота своего пожалел?

Лицо сотника налилось кровью, его тяжёлые узловатые руки стиснули рукоять меча. Он хотел резко ответить князю, но подбежавший воин подал Святославу большой, выдолбленный из дерева ковш, князь, макая усы в воду, стал жадно пить, покрякивая от удовольствия - до того была хороша родниковая холодная водица! - и сотник, успев остыть, молвил уже спокойно, без обиды:

- Живота своего мне не жаль, княже, ежели положить его с толком. Да ведь воев у меня - как кот наплакал! Только-только хватает, чтобы себя оборонить да не допустить до беды гостей наших али заморских, когда они у нас, в погосте, на ночёвку станут. Дозоры высылаю в поле, как велено, а в село куда послать полсотни воинов? Я ж тогда сам-один на весь погост останусь! Хазары ж наглеют. Лето подходит - и они уже тут как тут. То большая орда, то малая. Нету от них спокоя…

А дружина киевская всё шла и шла. Мерным шагом, как ратаи в поле, двигались, поднимая густую пыль, пешие ратники в кольчугах и шеломах, с мечами и луками, а кто и с тяжёлыми шестопёрами. Поляне, северяне, кривичи, древляне… Сыны земли Русской, её кормильцы и защитники…

Снова пошла конница, во главе её - воевода Свенельд, правая рука киевского князя.

Сотник умолк, с завистью глядя на такую силу. Святослав перехватил его взгляд.

- Ну, стереги рубежи русские! - трогая коня, бросил он на прощание. - А нам - вперёд, путь не близкий…

- Удачи тебе, княже! И я бы сходил на хазар, кабы ты дозволил…

Но Святослав был уже далеко. Он скакал, догоняя головной полк. Конные сотни и тысячи во главе с нетерпеливым воеводой ушли далеко за пределы невзрачного погоста. Прошло немало времени, прежде чем князь поравнялся со своим любимцем Бориславом, придержал взмыленного Кречета, пустил его шагом рядом с гнедым конём воеводы. Оба, Святослав и Борислав, не проронили ни слова, только понимающе оглядели друг друга.

Их лица охлаждал набежавший с востока ветер. Ветер с хазарской стороны…

Войско шло через порубежные земли, по тем местам, где проходила зыбкая и неустойчивая черта, отделявшая оседлую трудолюбивую Русь от хищного и враждебного мира кочевых орд, от неизвестности, в любой час грозившей огнём и сабельным ударом. Ровные поля чередовались с холмами, луга и полоски, засеянные овсом и пшеницей, - с рощами и перелесками. Всё реже встречалось человеческое жилье - мазанки и землянки, робко жавшиеся друг к другу в балках и у степных речек, в местах, не бросающихся в глаза. Заслышав шум проходящего войска, выходили к Залозному шляху смерды в драных рубахах и свитках, выбегали женщины и дети. И малые и старые чинно стояли у дороги и, прикрывая глаза ладонями от слепящего солнца, глядели и глядели на клубящийся пылью поток конных и пеших воинов. Светлели напряжённо-встревоженные лица людей, в глазах зажигалась надежда: может быть, это войско прогонит степную нечисть, даст свободно вздохнуть простому люду, избавит его от хазарских набегов?

Поглядывая на солнце, неуклонно совершавшее свой извечный путь по синему безоблачному небу, князь определял время привала и приказывал дружине остановиться на отдых. Он выбирал места у речек, где можно напоить и людей, и коней. Дружина отдыхала, но дозорные густой цепочкой - чтоб ни один степняк не проскользнул! - окружали место привала.

Всё дальше к югу уводила от Киева русских воинов утоптанная, укатанная за столетия дорога. Маячили по бокам её курганы, оставшиеся здесь как память о древних, давно исчезнувших народах. Всё реже встречались рощи и человеческое жилье, вытесненные степным раздольем.

Перед вечером, когда на горизонте возникла лиловая дымка, князь посоветовался с воеводами и велел дружине сворачивать влево к востоку. Покидая Залозный шлях, кони нырнули в волны степных трав, поднимавшиеся им по грудь.

А навстречу дружине с востока потянуло гарью.

Дружинники, уставшие за первый день похода - первый день всегда самый трудный! - невольно подтянулись, возбуждённо переговариваясь и бросая вперёд беспокойные взгляды. Может, скоро встретится неприятель? Может, скоро сеча?

Князь молчал. Он помнил, что ему докладывал сотник, видевший хазар: степняков немного, это, скорее всего, отряд, отбившийся от своей орды.

Солнце ушло на запад, за Днепр, затянув небо черным корзном(14), расшитым звёздами. И почти сразу же посветлел восток, будто раньше срока решил подняться Ярило.

- Горит! - бросив на зарево тревожный взгляд, воскликнул воевода Борислав. - То ж, верно, русское село подожгли хазары…

- Хазары, не иначе, - хмуро согласился Святослав.

- Так там же люди… Помочь им надо! Кто живой остался, может, успеем из полона вызволить… Дозволь, княже, взять сотню воев, я мигом туда доскачу!

Князь махнул рукой:

- Доскачешь! Ищи ветра в поле! Те хазары уже своё дело сделали, ты со своей сотней никому не поможешь, - голос Святослава звучал зло и глухо. - Хазары! Немало они русского люда загубили?… Надобно не ту орду, что одно село сожгла, нагонять, не ветки на дереве обрубать, одну за другой… Всё дерево - под корень! Так и мы Хазарию…

Утром на пути дружины повстречалась выгоревшая пашня. Полосами прошёл по ней огонь, там, где посуше, выжег всё, и стерни не оставил. В низинках жар только опалил незрелые колосья, и они горестно поникли до земли, будто жалуясь на свою горькую долю.

За бугром, где поднялись тёмнокорые осокори, за садом, раскинувшимся по склону, открылось пепелище. Среди куч золы и пепла, ещё пышущих жаром, лесными пнями торчали обгоревшие очаги. Чудом уцелевший деревянный Перун с закопчённым ликом мрачно взирал на то, что осталось от ещё недавно живого села. А у ног его, на маленьком пятачке, уцелевшем от пламени, лежала, раскинув руки, молодая простоволосая женщина, видно искавшая в последнюю минуту защиты у своего бога. Из спины её, под лопаткой, торчала хазарская стрела с черным оперением. Не спас и Перун последнюю из погибшего рода…

Гридень Богдан вслед за князем объезжал мёртвое село. В его сердце теплилась надежда на то, что встретит ой здесь хоть одну живую душу. Услышав невдалеке собачий вой, гридень направил коня в ту сторону. Из-под конских копыт метнулся кудлатый рыжий пёс, отскочил и завыл, подняв голову к небу. Под обгоревшим тыном Богдан увидел мёртвых русича и хазарина. Молодой русоволосый отрок в разорванной рубахе и коренастый степняк в старой, покрытой пятнами ржавчины кольчуге крепко обхватили друг друга в последней, смертельной схватке.

«Добрый был бы воин», - подумал Богдан об отроке. Но мёртвого не вернёшь к жизни, как не вернёшь и ту женщину, что молила о защите грозного Перуна. А скольких хазарские воины увели с собою в неволю, на тяжкие муки, что горше лютой смерти! И невольно стиснул кулаки Богдан, крепче сжал повод коня: захотелось ему поскорее встретиться в чистом поле с хазарами, помериться с ними силою, отплатить врагу за муки русских людей. Своё горе перед горем людским потускнело.

Но ещё много дней шло русское войско, выйдя на дорогу, протоптанную торговыми караванами от Русской земли до далёкого Саркела. Тянулся тот путь через степь, прозванную пращурами нашими Диким полем, прорезая её от края до края, огибая крутые курганы. Степь казалась безлюдной - только табун тарпанов(15) или сайгаков промчится, уходя от дозоров, и скроется вдалеке. А в небе кружили орлы и коршуны, они видели дальше дозорных: впереди и с боков войска русичей хищно кружились всадники на низкорослых лошадях, такие же дикие и косматые, как их кони. Это хазары и печенеги издали следили за продвижением Святослава…

Молодой гридень Богдан привыкал к походным тяготам. Он и в дозоры ходил, и князя охранял наравне с бывалыми воинами. Тяжкие думы отступали перед видом бескрайной степи, ещё не утратившей сочных весенних красок. Простор, вольный ветер будили дремавшую в гридне удаль.

Богдан приглядывался к людям, окружавшим князя в походе. Они казались разными. Старый воевода Свенельд - ему уже, верно, под шестьдесят - был твёрд и прям, как харалужный свионский меч. Он часто вступал в споры с князем, и двадцатисемилетний Святослав, выросший под опекой воеводы, терпеливо выслушивал наставления старика, хотя и поступал нередко по-своему. Глубокое чувство, большая дружба связывали двух бывалых воинов, разных по характеру и возрасту людей. Споря друг с другом, они никогда не таили обид, высказывали их прямо. И все знали: в любом деле Святослав может положиться на старого воеводу. Свенельд в сече с врагом всегда старается заслонить собою своего воспитанника, а тот готов принять на себя удар, предназначенный Свенельду.

Полной противоположностью наставнику князя был молодой воевода Борислав. Он ничем не напоминал своего отца Клуня. Это был человек открытого нрава, горячий, вспыльчивый и щедрый. Высокий, чернобровый, он тщательно, не в пример князю, следил за своей внешностью, любил нарядно одеться, ни у одного воеводы не было такого богатого оружия, такой дорогой конской сбруи. Святослав прощал ему эту слабость за отчаянную отвагу и дерзость в бою.

Зная горячий нрав Борислава, князь чаще всего доверял молодому воеводе засадный полк: тот с малой дружиной мог опрокинуть вдвое сильнейшего неприятеля и гнать его, пока останется кого рубить.

Князь Святослав приближал к себе людей смелых, решительных, дерзких. Самым талантливым дружинникам - недавним смердам, показавшим себя на поле брани, он доверял командование сотнями и тысячами воинов, несмотря на глухое недовольство боярской Горы. И молодого Борислава сделал воеводой не за отцовы заслуги.

А толстого чванливого Вуефаста князь недолюбливал. Сорокалетний Вуефаст уже много лет ходил в воеводах, хорошо знал ратное дело. Был он важным и медлительным, как и его конь - толстоногий, с широким крупом и могучей грудью. Знал Святослав: прикажи Вуефасту возглавить чело и отражать натиск любого врага - будет стоять до последнего дыхания, ни на шаг не отступит. Но чересчур деловито, не спеша воевал Вуефаст, и именно эта неторопливость не по душе была решительному князю.

А был ещё воевода Перенег, маленький, сухонький и желчный человек с подслеповатым левым глазом - память о печенежской стреле - и длинными узловатыми руками. Не силой, не отвагой брал этот воевода в бою, а хитростью. Он, как никто другой, горазд был на всякие выдумки, умел одолеть врага малой кровью.

Воевод подпирали тысяцкие, Богдан уже знал некоторых из них: Гюряту, Колывана, Ратибора, Стрыгу. За ними шли сотники - среди них Путята, старший над гриднями, - десятники, все, кто командовал рядовыми воинами в многотысячном войске русичей.

После Свенельда ближе всех к Святославу воевода Борислав. Богдану довелось услышать, как он рассказывал князю о гибели своего отца.

- Знал бы, кто тот головник, что жизни его лишил, все жилы бы из него вытянул! За кровь родную отомстил бы… Отец мой хоть и крут бывал, но не могу забыть его, снится мне по ночам, требует отмщения. А кому мстить-то?

Тяжёлая рука Борислава крепко стиснула богато изукрашенную рукоять меча.

- Надо бы прилюдно покарать того смерда, чтобы другим неповадно было разбой творить, - жёстко сказал князь. - Что станется с нашей землёй, ежели каждый холоп руку поднимет на своего хозяина? Смута пойдёт великая… Недосуг мне сейчас, друже мой любый, розыск начинать - ушли мы от родных мест далеко. Воротимся - прикажу найти того смерда. Под землёю разыщем, коли жив он!

- Спасибо, княже! - с благодарностью склонил голову Борислав. - Ты всегда был добр ко мне.

- Так мы ж с тобою сколько каши съели из одного казана! - засмеялся Святослав. - А перед дядькой Асмудом сколько раз ты на себя мою вину принимал…

Он дружески охватил Борислава за плечи.

Всё это видел и слышал Богдан. В первый раз он почувствовал симпатию к молодому воеводе и нечто вроде сожаления: такого доброго молодца лишил отца! Но разве тот отец был человек? Лютый зверь!

А что если Борислав узнает в гривне(16) своего кровника? Впрочем, до конца похода Богдану нечего опасаться. Да и все ли они доживут до его конца, все ли вернутся на отчую землю?

Тёмная, безлунная ночь раскинулась над степью, над тревожно притихшим Доном. Звезды Перунова Пути(17), перепоясавшего небо, казались отблесками костров, мерцавших на земле там, где бодрствовала стража, охранявшая покой русских воинов.

Полки князя Святослава обложили далеко выдвинутый на запад заслон Хазарии - крепость Саркел. Скоро по Дону на лодьях должна приплыть пешая дружина вятичей, а с нею пороки - тяжёлые стенобитные машины. Тогда начнётся приступ.

Князь, положившись на воеводу Свенельда, решил отдохнуть до света. Он раскинул на траве конскую попону, остро пропахшую потом, подложил под голову седло, отполированное в частых походах ещё совсем юным княжичем. Земля, прогретая за день горячим солнцем, и сейчас была тёплой, ласковой. Не верилось, что, может, завтра её будут безжалостно топтать пешие и конные дружины, поливать своей кровью. Сон не шёл к Святославу. Рядом, в нескольких шагах, хрупал овсом, засыпанным в торбу, княжий любимец - белый конь Кречет. О чём-то шептались рынды(18), отроки, в первый раз хлебнувшие походного ветра. Слышался хриплый голос Свенельда, наставлявшего тысяцких.

Святослав улыбнулся, отчётливо представив сухое, загубленное солнцем и ветрами лицо старого воина, крючковатый нос над седыми усами, сердито прищуренные глаза. Лучше Свенельда воеводы не сыщешь, в ратном деле он крепок, недаром ещё при князе Игоре ходил на Царьград и к Джурджанскому(19) морю, с княгиней Ольгой осаждал Искоростень, молодого княжича учил уму-разуму. У Свенельда своя дружина, не меньше княжеской, села, Ольгой пожалованные, на Роси и на Суле. Боярин, сколько добра в хоромах! Но другим боярам, таким, как Вуефаст или оставшийся в Киеве Бурун, он не чета. Всё дружине своей отдаст, для Киева, для земли Русской.

Пусть поворчит воевода, он не о себе, о деле общем печётся.

Общее дело… Вспомнилось Святославу, как нелегко начиналось его княжение. Смутное время было, тревогой полнилось сердце молодого князя, принявшего Киевский стол от больной, стареющей матери. Отец его Игорь и мать Ольга многое сделали, чтобы объединить Русскую землю, чтобы собрать воедино близкие по крови племена. Но молодая Русь ещё не успела окрепнуть, набрать полную силу. А со всех сторон её окружали разные страны, чужие народы. Многие из них были не прочь нажиться за счёт Русской земли. Как поладить с одними, как разбить наголову других, чтоб не грозили оружием?

Молодой князь окидывал мысленным взглядом сплотившиеся вокруг Киева земли, старался заглянуть дальше, за окраины, за пограничные рубежи.

Северное крыло Руси - Новгородская земля, гордая, своенравная, раскинувшаяся до самых Варяжского и Ледяного морей. По ряду(20), заключённому с княгиней Ольгой, новгородцы платят немалую дань Киеву: две тысячи серебряных гривен. Но главное не это - Новгород вроде щита для Киева, для всей Руси. С севера над ним нависли Свиония(21), Норвегия, Дания, земли, населённые воинственными викингами-варягами.

Не сидится на месте хищным варягам. Корабли варяжских воевод-ярлов(22) бороздят северные и южные моря, с боем берут чужие города, захватывают золото, серебро, пленников; конунг Канут из года в год со своими дружинами орошает кровью Англию, заставляет откупаться короля Эдгара.

Франки трепещут перед варягами, дрожат перед ними страны и города Средиземного моря. Великий Рим чувствует себя беззащитным, когда к Тибру приближаются корабли воинственных северных бродяг.

Рвались они и к Новгороду. Викинги из Свионии пытались овладеть столицей северной Руси. Ярл Рюрик объявил себя владыкой этой земли, но вынужден был отсиживаться у Ладоги. А Новгород и ныне стоит крепко. Он - надёжный щит против варягов. Севера нечего опасаться.

Полоцкая земля… Болотистый, лесной негостеприимный край, с трудом освоенный людьми русскими, он издревле тянулся и к Новгороду, и к Киеву. Но княжит в Полоцке варяг Регволд, чьё сердце открыто лишь западным соседям - германцам и франкам.

Там, в западной стороне, всё большую силу набирает Оттон I. Отец его, Генрих I Птицелов, довольствовался титулом короля, сын же провозгласил себя германским императором. У Оттона Завидущие глаза и руки загребущие. Он ходил Доходом на Рим, а сейчас уже и к Полоцку подтягивает дружины. Не удалось в своё время копьём взять город - завязал дружбу с варягом Регволдом, на свою сторону тянет.

Но чем дальше к югу, тем больше германских полчищ. Они уже начали своё тысячелетнее «устремление на восток». Рыцари императора Оттона топчут копытами коней Чехию, вместе с папскими легатами мечом и крестом завоёвывают ляшские земли(23). И ещё не ведает Святослав, что скоро князь Польши Мешко I переметнётся в стан завоевателей и повернёт свои полки на Русскую землю, на червенские города - будущую Галицию.

Венгрия - Угорская земля… С кем она, родина Предславы, жены Святослава? В соседних краях пылают военные пожарища, а Угорщина безмолвствует. Зализывает раны после войны с германцами.

Близка Руси по духу и крови Болгария. Но ныне отвернулся от Киева кесарь Пётр, возобновил союз с Византией, давним недругом Русской земли. В Константинополе правит теперь Никифор, прославленный полководец, отважный и хитрый. Опасаясь западных соседей, он не может двинуть свои легионы на Русь, только степняков подталкивает на Киев. А что он завтра надумает?

Вот они, соседи на севере и на западе. Добрый или худой мир с ними, но Киев его поддерживает. А на восходе и полудне - орды степняков. С ними и договориться трудно. Вот уже скоро триста лет откупаются окраинные земли Руси от хазар, платят дать Хазарии. Оружием отбиваются от камских болгар, торков и печенегов, большой кровью сберегают свои рубежи.

Самый жадный народ среди степняков - хазары. При прежнем правителе их, Аароне, полегче было - тому лишь бы дань вовремя выплатили. Он и русских гостей через свои земли пропускал! за долю военной добычи разрешал проходить русским дружинам к Джурджанскому морю, в мусульманские земли. Нынешний властитель Хазарии Иосиф от жадности голову потерял. Мало ему десятины, что с гостей берет, стал захватывать торговые караваны. Снова начались хазарские набеги на порубежные русские земли.

Хазарские владыки свили своё паучье гнездо на Итиль-реке(24), тем же именем свою столицу назвали, а оттуда сети раскинули до самых Ясских гор и Корсунь-Херсона на юге, всё Дикое поле оплели, землю русского племени вятичей данью обложили, камских болгар подмяли. Киеву откупаться от хазар приходится. А сила их в чем? В том, что за хазарами греки стоят, ромеи.

Едва только стала крепнуть Русь, как за спиной у неё, в тылу у Киева, стали появляться византийские военачальники - советники у хазар и других кочевников. В излучине Дона, на торговом пути, поднялись белокаменные башни-вежи(25) Саркела, перекрыли дороги гостям киевским. А строил крепость ромей Петрона, опытный зодчий. Теперь если надобно торговому каравану пройти - откупается, гость, десятиной, не хочешь платить - на себя пеняй.

Немало зла чинили Русской земле и печенеги. Сколько они Полянских сел разорили, сколько людей загубили и в полон увели! И хазар и печенегов подталкивала на Русь Византия. Знал Святослав, что не миновать ему войны с ромеями, - давно пора счёты свести, да и выход получить(26) к Русскому морю(27). Но, не свалив Хазарию, нечего и помышлять о походе на Византию: поведёшь дружину к Дунаю, а сзади ножом в спину ударят.

Молодой князь, приняв у матери Киевский стол, немедля начал готовиться к войне с хазарами. Но сперва отбил у Хазарии её данников вятичей и камских болгар. Только после этого русское войско вышло в Дикое поле.

Хазарская крепость Саркел располагалась на левом берегу Дона, в том месте, где река, словно туго натянутый лук, выгибалась в сторону Киева, крепость занимала часть берегового мыса, охваченного излучиной реки. Этот мыс был превращён в остров широким и глубоким рвом, отрезавшим его от прилегающей части берега. Самое острие мыса, пологое и невысокое, тоже было прорыто рвом. За рвами и высокими земляными валами возвышались мощные стены, сложенные из белого кирпича. По углам крепости, имевшей вид несколько вытянутого с севера на юг прямоугольника, и вдоль её стен поднимались массивные четырёхугольные башни, грозно глядевшие на степь узкими бойницами.

В двух башнях - с запада и севера - были оставлены ворота в виде пролётов, закрывавшихся массивными дубовыми створками, окованными железными полосами А за ними…

Святослав знал со слов лазутчиков и торговых гостей, что внутри крепость была разделена толстыми стенами и прочными кирпичными зданиями на отдельные части, как улей на соты. Там тоже поднимались боевые башни.

Киевский князь со своими дружинниками переправился через Дон выше Саркела и подошёл к нему почти вплотную, разбив лагерь на открытом и возвышенном месте. Теперь эту крепость русичам предстояло взять на копьё - овладеть ею штурмом.

Лазутчики доносили Святославу, что в Саркеле укрылось немало хазар, кочевавших с весны по левобережью Дона. Есть там небольшая дружина камских болгар, это воины ненадёжные, готовые повернуть оружие против своих хозяев и притеснителей. Основной гарнизон - наёмники, кочевники гузы(28). Командует всеми защитниками крепости воевода Джабгу, любимец каганбека Иосифа, царя Хазарии. При нём, как старшая дружина, - сотня греческих воинов во главе с их сотником-таксиархом(29) Диомидом. Это тоже наёмники, прибывшие сюда с ведома императора Византии.

Гонец с чёрной стрелой, посланный в Саркел, не вернулся. Молчат хазары, не отвечают на вызов. Но обратного пути русичам уже нет.

Не спится Святославу. Думы одолевают князя. Не допустил ли он ошибки, не поторопился ли с походом? Сильный, могущественный враг стоит перед ним. А как узнать: рано выступили в поход или не рано?

Князь прикидывал с воеводами: лучшее время для похода - весна. Корма для коней вволю, есть вода - степь ещё не пересохла. И дичину для прокорма дружинников легче добыть в это время. А главное - с теплом хазарские вежи-кочевья растеклись по степям от Дона до Итиля, от Сурожского моря до Джурджанского. Пусть соберёт царь Иосиф свою конницу!

Уже роса оседать на траве стала, когда задремал Святослав. Засыпая, подумал: «Будет погожий день…»

Гридни сидели у догоравшего костра, вяло жевали поджаренную сайгачатину. Все притихли - даже бывалые рубаки думали о предстоящей сече.

- Чудно как-то получается, - будто раздумывая вслух, негромко сказал Богдан. - Вот оно какое бескрайное Дикое поле. От Полянской земли на полудень конца ему нету, на восход мы сколько шли по нему до самого Саркела, да и дальше оно, видать, ещё далеко тянется. Простор какой, а всюду, сколько мы ни шли, на пути то печенеги маячат, то хазары. Будь у нас не такая сила, не пропустили бы нас степняки. И я вот думаю: а как же гости наши со своими караванами ходят через это Дикое поле, в далёкие страны пробираются?

Гридни молчали. Никто не отозвался на слова Богдана.

- Дивно… - ещё раз сказал он.

- А чему дивиться? - лениво отозвался десятник Мечник, разлёгшийся на своей видавшей виды епанче чуть в стороне от костра. - Русским гостам, как и иноземным, повсюду дорога открыта. Они наши товары везут в Итиль-град, в города, что на Джурджанском море, а оттуда навстречу им гости джурджанские, арабские со своим добром - шелками и узорочьем(30). И те и другие через Хазарию путь держат. Хазарские заставы с них десятину берут - десятую часть от каждого товара. За что? За то, что через свою землю пропускают, от печенежских наскоков берегут. У гостя товар не весь отберут, ему ещё останется, на чем заработать. Хазарское царство не сеет, не жнёт, а чужими трудами богатеет. Вот и подумай, отрок, какая выгода хазарину препоны торговым гостям чинить? А начали грабить, разбой чинить - князь наш разгневался, в поход нас повёл, чтобы покарать Хазарию. Побьём царя Иосифа, не дозволим, чтобы дороги через Дикое поле травой емшаном зарастали.

Скуластое лицо Мечника дочерна опалено солнцем и ветрами дальних походов, изрезано глубокими морщинами. Жидкая бородка, похожая на клок сухого ковыля, напоминала о том, что в жилах бывалого воина текла кровь берендеев или других степняков, каких немало осело на окраинах Руси.

- Вот оно что! - приподнялся на локте Чеглок, ровесник Богдана, повернулся к рассказчику. - А откуда тебе всё это ведомо, дядя Мечник?

Смуглый, горбоносый, резкий в движениях, этот гридень и впрямь походил на быстрого сокола чеглока, оправдывая своё прозвище. На поле брани дрался он отчаянно, ловко уклоняясь от вражеского меча или сабли и успевая нанести решающий удар неожиданно для своего противника. И копь у Чеглока был под стать своему хозяину - поджарый, быстрый, с разбойным взглядом прикрытых лохматой чёлкой глаз.

Чеглок, как и Богдан, покинул родные, места в поисках лучшей доли. Как попал в гридни, он не любил рассказывать. Да кому до этого дело в дружине? Главное, что он добрый рубака и надёжней товарищ.

Мечник усмехнулся в ответ на вопрос Чеглока:

- Ногами своими я всё Дикое поле измерил. За Диким полем бывал - под Итилем и в Тмутаракани. С воеводой Свенельдом в походы ходил и сам бродил по белу свету. У ясов в полоне побывал, с хазарами рубился, на лютого зверя барба(31) с сулицей ходил, один на один. Многое повидать довелось…

- А русских людей за Диким полем встречал? - поинтересовался Богдан.

- Верно - видал там наших? - поддержал Богдана молчаливый гридень Улеб.

- Есть русичи и в Тмутаракани, и в Итиле, во всех хазарских землях. Немало Полянских смердов пошло туда искать лучшей доли. Кто в полон попал, да там и осел. Говорят, что живут русичи и в Корсуне, где греки-ромеи правят, но мне там бывать не доводилось.

Мечник умолк и, сняв шелом, откинулся на спину, заложив руки под голову. Лёгкий ветер шевелил его редкие усы и бороду, озарённые отсветом костра. Богдан тоже посмотрел вверх, на широкий Перунов Путь, раскинувшийся по всему небу, от одного края его до другого.

Звезды… Это души предков глазами звёзд глядят на землю. Где-то там и его, Богдановы, предки. Отец, мать… А с ними и Рослава.

Костер догорал. Звезды подёрнулись дымкой, от Дона потянуло сыростью и прохладой. Близился рассвет.

- Э-эх, - закряхтел Мечник, поднимаясь и надевая шелом. Он, как-никак, десятник, забот у него больше, чем у простых дружинников. - Пойду, стражу проверю. Ворог-то близко! А вы спите, гридни. Сил набирайтесь, день нелёгкий для всех нас будет.