Не велика речка Тетерев, что течёт через Древлянскую землю, не тягаться ей с могучими витязями Днепром-Славутичем и Дунаем, но краше её не найдёшь во всех русских краях. Среди высоких гранитных берегов пробила себе дорогу эта своенравная красавица. То звенит она весело и задорно чистыми струями по белым камням, то прильнёт ласково к солнечному песчаному берегу, а потом, будто притомившись, разольётся тихими заводями среди тёмных вековых лесов и дубрав.

Своенравны, горды и люди, что селятся над Тетеревом. Земля их бедна - песок да суглинок лежат на каменных взгорьях, в низинах - топи болотные. Ратаю с сохою разгуляться негде, зато ловы здесь богатые, птицы и зверя в лесах видимо-невидимо, бортникам тоже раздолье - на каждой лесной поляне гнезда диких пчёл. Благодаря лесу-кормильцу древлянские роды издавна жили зажиточно, ставили добрые городища над Тетеревом и соседними реками, окружали их крепкими дубовыми стенами, чтобы ни дикий зверь, ни лихой человек не пробрался к ним. Впрочем, зверя они и сами искали в дремучих чащах, вооружившись луком и рогатиной, а враги редко сюда пробивались сквозь лесную глухомань. Слухи ходили о диких степняках, о том, что хазары дань с полян и северян берут, но здесь их никто не видывал.

В роду каждый крепко держался друг друга, люди всем миром могли за себя постоять и даже с князем древлянским потягаться. Князь на столе в Искоростене, ему туда дань отвозили. Князю подчинялись на случай какой беды, если надобно родам объединиться, отбить чужеземных пришельцев. Княжеская дружина да ратное ополчение - большая сила.

Городище, где родился и вырос Богдан, сын кузнеца Ратши, приткнулось к самому обрыву над Тетеревом. Здесь, на небольшой ровной площадке, стояли вырезанные из стволов вековых дубов фигуры Перуна(1), Волоса и других русских богов. Им хорошо видна была с высокого берега неоглядная ширь за рекой, лесистые холмы и на одном из них бородище соседнего дружественного рода. Богам на требище(2) приносили жертвы, вымаливали удачу на охоте, добрый урожай, победу в войне. Поодаль от обрыва, за крепкой бревенчатой стеной со сторожевыми башнями, прочно стояли на земле деревянные избы, хозяйственные постройки, ещё дальше, среди леса, теснились возделанные поля. Кузница Ратши стояла на околице, у самой дороги, что вела к Искоростеню. Возле неё - изба кузнеца.

Двадцать лет прожил на свете Богдан, единственный Ратшин сын, немного прожил, но что-то за это время изменилось в городище. Может, виною тому были события, нарушившие покой Древлянской земли. Киевский князь Игорь, владыка всей Руси, решил второй раз взять дань с древлян в одном году. Озлобленные неслыханными поборами, древляне порешили старого князя.

Игорева вдова Ольга в отместку сожгла древлянский стольный город Искоростень. Прошло немного времени - появились в древлянских городах и сёлах посадники, воеводы киевские. Люди качнулись в разные стороны - кто к ним, кто против. Богатые за твёрдую власть встали, начали тянуться за воеводами, у простого люда забот прибавилось, а добра в амбарах меньше стало.

Многое переменилось за последние годы. Посадником теперь в селении старый Клунь, поднявшийся над родом как воевода. Он и суд вершит, и дань собирает, неугодных да непокорных в дугу гнёт, друзьям своим и приспешникам помогает. Власть! Разбитной сын Клуня Борислав подался служить в дружину молодого киевского князя Святослава, говорят - выбился там в большие люди. Клуню от того ещё большая выгода.

А хозяйство Ратши совсем захирело после того, как его в лесу подмял медведь. Мать Богдана умерла. Из трёх молодых Ратшиных помощников только сын остался. Двое других ушли - один семьёй обзавёлся, на земле осел, а второй ушёл в Искоростень. Жизнь всё круче стягивала узел вокруг Ратши. Раньше за свою работу он всё имел, дом был полная чаша. Теперь же на другом конце городища поднялась кузница Войта, брата посадникова, день-деньской гудят там горны, куются рала, мечи, ножи, всё, что смерду(3) и воину надобно. И берет Войт за работу дороже, зато пойдёшь к нему - посадник добрее, завернёшь к Ратше - посадник недоволен. Туго стало с припасами у Ратши, иной раз в избе ни одной просинки. Куда податься? Ударил челом Клуню. Один раз да другой взял купу(4), в долгах завяз по самые уши. И не заметил, как хозяином его собственной кузницы стал уже не он, а Клунь. Тяжко было доживать век чьим-то челядином, недолго протянул Ратша, помер.

Незадолго до смерти он наказывал сыну:

- Видишь, Богдане, рушится наш род, рушатся дедовские и прадедовские законы. Я ещё помню не такое далёкое время, когда все мы были на этой земле вольные люди, равные между собою, жили единым родом, стояли друг за друга, как брат за брата. Вместе сеяли, вместе труды свои пожинали, одну жертву приносили нашим богам… А теперь всё пошло прахом, не стало единого рода. Кто разбогател - у того и сила, власть, а кто последнее потерял, пошёл в кабалу к богатым. Были все равны, а теперь вольные люди стали подневольными и зовутся рядовичами, закупами(5), челядинами, служат тем, кто на наших трудах нажился. Тьфу! А дальше, видать, и того хуже будет. Что станешь делать, сыне? Как помру я, предай земле мой прах по старому закону, принеси жертву богам нашим и покинь эту кузню. Не будет от неё толку, Войт тебя всё одно сломит. За землю держись отцовскую, её хоть и мало, да не отдана она ещё Клуню. Земля-кормилица не даст помереть с голоду…

Разрасталось городище вширь и ввысь. Житомир его звали, оттого что вокруг жито шумело, богато родило, от хлеба амбары у посадника ломились. Над Житомиром поднялись хоромы Клуня, новые, узорами затейливыми украшенные, глухими запорами огороженные. Вокруг хоромы поменьше - для Клуневой челяди. А у околицы старые избы смердов в землю врастают. И полоски полей у их хозяев все уже становятся, будто лужи дождевые, что под солнцем пересыхают. Многие смерды пошли в кабалу к посаднику Клуню, к его богатому брату Войту.

Помня отцовский наказ, держался за землю Богдан, оставшийся на свете один-одинёшенек. Отдавал отцовы долги, потуже затягивал пояс. От того, что вырастил на своей земле, ничего, считай, самому не оставалось. Выходил на лов, бродил по лесам, приносил то медвежью шкуру, то куньи или бобровые меха. И это всё шло Клуню. Чтоб не помереть с голоду, нанялся в работники к посаднику, стал закупом.

Думал ли, гадал ли Ратша перед смертью, какая доля его сыну выпадет?

Всё горше становилась жизнь Богданова. Своя земля перестала быть своей, руки чужими сделались, на других, не на себя работали. Только думать был волен Богдан о чём хотелось, а хотелось ему иной, лучшей доли.

Всё чаще приходила к нему мысль: уйти в Киев или в Любеч, на Днепр или Рось, а может и дальше, там искать счастья…

И ушёл бы давно Богдан, покинул отчий край, да в сердце запала Рослава.

Девушка без роду-племени, а хороша и своенравна, как река, у которой она выросла. Белолицая, чернобровая, коса до пояса, в глазах карих огоньки блестят. Повстречал её Богдан возле Клунева подворья, пособил вязанку хвороста до её землянки донести. Один раз повстречал, второй, ноги сами запомнили ту стежку. Полюбилась Богдану Рослава, да и Богдан ей люб. Миловаться бы им, гнездо своё свить, а доля судила иначе. За что, бог Ладо, наказал ты молодую пару? Три жены было у старого посадника Клуня, да опостылели, четвертую захотел он в хоромы свои привести. Той четвертой оказалась Рослава.

Ночью в праздник Купалы костры пылали над речкою Тетеревом, кружились хороводы на обрывистом берегу, плыли венки девичьи по быстрой воде. Пришли сюда и Богдан с Рославой.

Уносила быстрая вода венки к Днепру-Славутичу, волны кружили их в своём хороводе. И не заметили Богдан и Рослава, как подступила к ним беда - налетела посадникова челядь, Богдана оттеснила в сторону. Будто черные коршуны, схватили девушку, с собой потащили. А тут и сам Клунь, манит её, златые горы обещает: «Иди добром ко мне, всё, что у меня есть, твоё будет. А не хочешь по-хорошему - силой возьму!»

Не было выхода у бедной Рославы, одна дорога оставалась. Вырвалась она из чужих рук, кинулась с обрыва вниз, на острые камни. Подхватила её река, понесла вслед за венками.

А Богдан? Он же простой смерд, как ему с посадником, чей сын - воевода у князя, счёты сводить? Да ещё одному, безоружному…

Будто окаменел он, время для него остановилось. То ли день, то ли ночь - не всё ли равно?

Вспыхнули вдруг среди ночи посадниковы хоромы, дотла сгорели вместе с хозяином. Никто из окрестного люда не пришёл на помощь, никто руки не протянул, чтобы добро Клуня спасти. Как заполыхало пожарище, вся челядь посадникова разбежалась. Исчез из городища и смерд Богдан, сын Ратши. Может, тоже сгорел, кто знает?

Нет, не сгорел Богдан. Рассчитавшись с ненавистным Клунем, тёмной ночью покинул он родные места. По звериным тропам уходил, куда глаза глядят. В лесной чащобе под старым дуплистым дубом сделал себе берлогу, как медведь, забился в неё. Всё стояла перед глазами Рослава, делавшая последние шаги к обрыву. Даже жаркое пламя, что охватило яростно Клуневы хоромы, не могло заслонить её побелевшего лица, решительно сдвинутых к переносице тонких бровей. Рослава…

Но молодость брала своё. Были при Богдане лук и стрелы - захватил их на случай, если доведётся отбиваться от погони. Начал он бить дичину. Искал в лесу съедобные коренья, набрёл на диких пчёл.

Возврата в родное городище для Богдана не было. Решил он идти вдоль Тетерева в сторону Днепра, а там видно будет, куда повернуть.

Вступило в свои права лето. Выдалось оно на редкость жаркое и тихое. Задумчиво стояли над Тетеревом дремучие леса, а в подлеске, на опушках, да и в самой глубине их ключом била жизнь. Несметное птичье царство хлопотливо растило своих птенцов, волки и лисы выводили на первую охоту молодняк. Успевшие раздобреть на подножном корму медведи искали, чем полакомиться, тянулись к малинникам, к птичьим гнёздам. Завидев человека, не проявляли враждебности, с любопытством раскрывали свои маленькие глазки. Богдан знал, что сытый медведь человека не трогает, и спокойно шёл дальше. Зато услышав трубный голос тура, обходил это место стороной. Вожак турьего стада - старый бык всегда подозрителен. С мечом или копьём-сулицей(6) Богдан, может, и не побоялся бы встретиться с туром, а лук да стрелы - никудышная защита.

Там, где Тетерев приближается к Днепру, перед тем как отвернуть к Припяти, вокруг по низинам широко раскинулись болота, заросшие дремучими чащами. Богдан шёл по лесу, вооружившись длинным шестом, вырезанным из молодого клёна, шестом прощупывал подозрительные места, чтобы не угодить в трясину. Заночевать пришлось на небольшом островке. Богдан натаскал сухих сучьев, развёл костёр, подкинул сырых веток, чтоб дым отгонял комаров, для себя из веток же сделал мягкое ложе.

«Завтра сверну к полудню, на Киев, - подумал он, засыпая. - Там народу много, посадниковы люди меня не разыщут».

Ночью он несколько раз просыпался - над самой его головой зловеще и глухо ухал филин. А может, то был леший, хозяин здешних мест? Богдану становилось жутко, он мысленно просил защиты у Перуна и у чуров - покинутых им домашних богов. Только перед рассветом он уснул.

Разбудили его весёлые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву. Лёгкая пелена утреннего тумана уходила в болотные заросли. В той стороне басовито забубнила выпь, неуклюжая пёстрая птица, что-то сильно ударило по воде - то ли бобёр, то ли выдра. Богдан улыбнулся, вспомнив ночные страхи. Утром окружающий мир казался добрым и дружелюбным.

Богдан подкинул сухих сучьев в угасавший костёр, раздул едва тлевшие угли, поджарил на огне подстреленного накануне вечером зайца. Завтрак подкрепил его и подбодрил. «Надо будет вершу сплести да рыбы наловить, - решил он. - Но это когда уже до Днепра дойду».

Он по-хозяйски забросал костёр болотной тиной, чтоб не случилось пожара, вымыл руки и, проверив свой шест - не треснул ли, неторопливо тронулся дальше в путь, перебираясь с кочки на кочку. Прежде ему казалось, что болото не очень обширно, а вышло иначе. Уже и солнце поднялось высоко, а Богдан всё не мог выбраться на сухое место. Заболоченный лес становился всё глуше, всё чаще попадались гиблые топи с торчащими из них мёртвыми стволами деревьев.

«Неужто я так круто завернул к полудню, что топчусь на одном месте? - начал тревожиться Богдан. - Так ведь Ярило(7) - всё с одной стороны светит, я ему навстречу иду…»

Нет, он не ошибся. Лес посветлел, среди болота всё чаще появлялись островки, сухие, прочные, даже с муравейниками, а муравей - известное дело - сырости не любит. Дохнуло свежим ветерком, пахнущим луговыми цветами. Богдан выбрался на протоптанную кабанами тропку. Всё так же чавкала под ногами болотная жижа, но почва под нею стала твёрже, надёжнее.

Вдалеке, в той стороне, куда держал путь Богдан, послышался протяжный трубный звук. Вскоре он повторился. Что бы это значило? Богдан остановился, прислушался, зорко вглядываясь в зелёные заросли.

Затрещали ветки, плеснула вода. Из чащи леса вырвалась тёмная масса, ринулась через болото невдалеке от Богдана, ломая камыши и молодые деревца. Он узнал могучего лесного красавца тура. Бык тяжело дышал, голова его была опущена, из крутого загривка торчала стрела с красным оперением. Раненый, отбившийся от стада тур уходил в чащу.

Богдан вздрогнул: за туром гнались люди, вышедшие на лов. Кто они - враги или друзья? Впрочем, в такой глухомани хазарам или печенегам неоткуда взяться, а русичи ему не страшны - здесь уже Полянская земля. Но на всякий случай Богдан притаился в кустах, решил выждать, что будет дальше.

Всполохнулась стая уток, с шумом пролетела над самой его головой. Вдруг невдалеке заржал конь. Ржание было жалобное, тревожное. Конь будто призывал на помощь, и Богдан, смутно догадываясь о том, что происходит неподалёку от него, отбросил все опасения и выбрался из своего укрытия. Опираясь на шест, он кинулся вперёд, перепрыгивая с кочки на кочку.

Перед ним открылась поляна, укрытая ковром из цветов. Сочная зелень прикрывала коварную трясину, где сейчас бился белый конь в богатой сбруе, перепачканный бурой тиной. Задние ноги его увязли по самый круп, а передними он бил по болотной жиже, пытаясь найти опору. Воин в заляпанной грязью холщовой рубахе, с мечом и отделанным золотом колчаном, выбравшись из седла, почти висел на кусте ивняка, стараясь вытянуть коня за повод.

- Эге-е-ей! - крикнул Богдан. - Держись, друже! Иду на подмогу…

В несколько прыжков он достиг края трясины. Выхватил из-за голенища нож, тот самый, что когда-то отковал под присмотром отца, принялся рубить ветки ивняка, охапками кидать их незнакомцу, с трудом удерживавшему конский повод.

- Вот, возьми, легче рубить будет, - незнакомец, балансируя на кочке, выхватил из ножен и кинул Богдану свой меч.

Это был добрый харалужный(8) меч старинной работы, тяжёлый и острый. Под его ударами повалились ближние молодые деревца. Скоро целая гать возникла перед тем местом, где конь, перестав биться, терпеливо ожидал спасения.

- Под коня, под брюхо ему подпихай, - забыв о том, что он простой смерд, а перед ним воин, может, даже княжеский дружинник, командовал Богдан, подтаскивая всё новые срубленные деревца и ветки. - Да шевелись и повод не отпусти!

Незнакомец послушно выполнил его приказ. Теперь они начали тянуть коня вдвоём.

- Ну, нажми, Кречет, нажми ещё! - приговаривал, будто упрашивая коня, его хозяин.

Конь напряг все силы, рванулся и через мгновение уже стоял на твёрдой земле. Он по-собачьи стряхнул с себя ошмётки грязи и болотной тины, поднял голову и торжествующе заржал. Ему неожиданно откликнулся другой конь. Из-за густых лапистых елей на поляну выскочили несколько всадников в ярких епанчах. Один из них ловко соскользнул с седла.

- Прости, княже, потеряли тебя… С пути сбились, как гнались за туром, - хотели обойти болото…

Богдан с опаской посмотрел на витязя, на которого он только что покрикивал. Князь! Неужто сам Святослав, сын Игоря?

Князь был такого же роста, как и Богдан, такой же коренастый и мускулистый. На бритой голове - длинный клок волос, прикрывающий левое ухо с золотой серьгой. Вислые усы обрамляют властный, твёрдо сжатый рот. А ясные голубые глаза из-под сдвинутых выгоревших бровей смотрят насмешливо, хитровато.

- Было бы худо тебе, воевода Борислав, кабы не отвёл мой гнев от тебя сей отрок. Он мне Кречета пособил вытянуть из трясины, спас верного моего товарища… Как звать-то тебя, добрый молодец? - резко повернулся он к своему новому знакомому.

- Богданом… - упавшим голосом ответил тот.

- Какого роду-племени?

Богдан неопределённо пожал плечами.

- Из древлян, видать? А в гридни ко мне пойдёшь?

Богдан смотрел на воеводу, которого князь назвал Бориславом. Почудилось в нём что-то знакомое: неужто это тот самый Борислав? Но раздумывать было некогда, князь ждал ответа.

- Пойду, княже. Буду служить тебе верой и правдой.

Ему всё равно некуда было податься. Может, это и есть его доля, та, что он искал?

Гридень Богдан не любил рассказывать о своём прошлом. Товарищи и не допытывались, достаточно было того, что сам князь привёл его однажды к ним, сказал: «Вот вам ещё один вой храбрый».

Гридни днём при князе и ночью его покой оберегают. Они его щит, они и его десница карающая. Если кто князю не люб - не миновать ему повстречаться с гриднями. Верой и правдой, а когда и неправдой служат гридни своему владыке, князю киевскому.

Богдана в гридне одели, обули, коня и меч дали, каждый день он сыт. Сотник Путята, старший над гриднями, благоволит к нему. Что ещё надобно простому смерду? Ко всему тому он, выросший в дремучих лесах, в глуши, попал в стольный город Киев, на самую Гору(9), где княжьи хоромы, где дружина старшая, где бояре со Святославом и старой княгиней Ольгой думу думают, как устроить и сберечь Русскую землю.

Что ещё надобно Богдану? А его всё кручина гложет. Не может он забыть ни Рославу, ни родное городище с кручей над рекою Тетеревом. Уплыл Рославин венок в далёкое Русское море, жизнь Рославина вспыхнула костром над рекою и погасла. Ничего не осталось… Рассчитался Богдан с посадником, но любовь свою вернуть он уже не в силах. И забыть - тоже. Да и как забудешь, когда каждый день у него на виду сын Клуня, молодой воевода Борислав, княжий любимец. Быстрый, статный, лицом пригожий, совсем не такой, каким был посадник, а всё-таки сын его, Богданова врага заклятого. Пройдёт мимо Богдана, скользнёт по нему взглядом и не догадывается, кто он такой, этот гридень. Разве упомнить воеводе каждого смерда, с кем доводилось встречаться в родном городище?

А Богдану каждая такая встреча - мука. Но никак не разойтись с воеводой. Легче стало на сердце, когда узнал он о предстоящем походе на хазар. Сеча его не страшила, тягот походных он не боялся, а дальняя дорога уведёт от родных мест и связанных с ними горьких воспоминаний.

Пока киевское войско готовилось к войне с хазарами, произошло ещё одно событие.

Черниговский воевода Претич с отборной дружиной по велению Святослава ранней осенью выступил в поход. Он шёл подчинять непокорных вятичей с их молодым князем Войтом, не пожелавшим стать под руку Киева. «Мне всё едино, кому платить по шелягу(10) от дыма - что хазарам, что Святославу, - дерзко похвалялся Войт перед киевскими послами. - Только хазары пришли за данью и ушли, а Киев подомнёт всю мою землю. Не хочу, чтоб стала она вотчиной Святослава, чей род моего не древнее!»

Не корысти ради надумал киевский князь прибрать к рукам Вятскую землю - как и Ольга, из малых княжеств и земель собирал он Русь, хотел, чтобы стала она великой и могучей, неподвластной никакому врагу.

Но не желал знать про то своенравный Войт, ему своя рубаха ближе к телу, своя вольность всего дороже, И повёл Претич на него дружину, повёл русских воинов на русичей.

Из Чернигова двинулся Претич к верховьям Десны, за Дебрянским городищем перешёл реку, сбив заставы неприятеля, и вступил на землю вятичей. Через дремучие леса с боем пробивался он вглубь владений Войта. Там, где сливаются Ока и Угра решил дать ему бой князь Войт, заранее разбил свой стан и поджидал черниговского воеводу. Но хитрый Претич обошёл Войта с севера, переправился через Угру и ударил по вятичам с тыла. Не устояли воины Войта, дрогнули, а отступать некуда: две полноводные реки дорогу закрыли.

Получив известие от Претича о победе над Войтом и замирении с ним, Святослав послал к воеводе гонца с наказом строить осадные орудия - пороки и весною по Дону с частью воинов на лодьях отправить их к Саркелу(11), хазарской крепости, под стенами которой князь рассчитывал быть к тому времени. Коль вятичи захотят выступить против хазар - пусть тоже выступают. Самому Претичу надлежало с остальной Дружиной пройти ещё до земли камских болгар, принудить их к союзу против Хазарии, а затем без промедления возвращаться в Чернигов и зорко следить за Киевом: если какая угроза возникнет - поспешать на помощь к киевскому воеводе Добрыне.

Выступление намечалось ранним майским утром. Ещё накануне княжеская дружина переправилась на левый берег Днепра на лодьях и паромах. Здесь воины разбили бивак. Всю ночь, будто в праздник Купалы, пылали костры над широкой рекой. Дружинники спали, подложив под голову кто седло, кто дорожную котомку, а кто и просто кулак. В ночи перекликалась бодрствующая стража, тихо ржали стреноженные кони.

Князь провёл ночь с воеводами, совещаясь перед походом. Вполглаза спали гридни, готовые вскочить по первому княжьему слову. На рассвете, едва порозовело небо, Святослав был уже на берегу Днепра.

Могучая река сонно ворочалась в песчаном ложе. Утренний ветерок согнал с водной глади редкие клочки тумана, покрыл её морщинками ряби. Вздохнула волна, набегая на песок.

Богатая лодья отчалила от правого, киевского, берега. Гребцы дружно налегали на весла.

Солнце, поднявшееся над соснами, озарило лодью, и горячими угольями вспыхнули на ней червлёные щиты воинов-гребцов. Святослав знал: то плывёт его мать, великая княгиня Ольга. Он спешился, передал повод Кречета гридню Богдану и, мягко ступая по тёмному, влажному песку, спустился к самой воде. Его воеводы остановились чуть поодаль.

Лодья шла быстро, легко разрезая острым носом днепровские воды. Вскоре она, зашуршав днищем по песку, остановилась у левого берега. Тотчас с неё скинули дощатые сходни. Воевода Добрыня, первым ступив на них, помог сойти на берег княгине. Маленькая, сухонькая, не по летам подвижная, Ольга была одета строго, как черница. Глаза её пронзительно оглядели сына.

- Здрава будь, княгиня! - почтительно склонил голову перед нею Святослав. Взгляд его потеплел при виде матери, ласково задержался на сыновьях, державшихся поближе к княгине, и равнодушно скользнул по чернобровому лицу жены Предславы.

Всё подметила старая княгиня, но ничем не выдала своих чувств. Ровно и приветливо сказала в ответ:

- Здрав будь, князь. Готова ли твоя дружина к походу? День будет добрый по всем приметам, в самый раз сегодня поход начинать. С богом, сыне!

- Всё готово. Трогаем, матушка.

Ольга коснулась пальцами золотого византийского креста, что висел у неё на груди, беззвучно зашевелила губами, вымаливая удачу для сына у нового, христианского, бога. Сын её смотрел вдаль, на Киев, орлиными своими глазами отыскивая там, над кручей, Перуна-громовержца, давнего бога войны, покровителя русских дружин. У матери и у сына была разная вера, но молились они об одном: об удаче для Русской земли.

Здесь, на берегу, под старым осокорем, Святослав простился со своими близкими. Кречет уже приплясывал с нетерпением, грыз удила, а князь всё медлил. Ещё один взгляд на тот берег, на Киев, что раскинулся на высоких холмах, на людей, столпившихся за перевозом, там, где когда-то старый Кий начинал закладывать своё княжество. Сердце сладко и печально заныло, но князь был воином, он тряхнул головой, отгоняя непозволительную для витязя слабость, протянул руку к поводу и, не касаясь рукою луки седла, ловко вскочил на коня.

Кречет присел на задние ноги, будто красуясь перед всеми, заржал весело и задорно, ему отозвались другие кони. И загудел народ, замахал шапками там, за перевозом. Киев желал своей дружине победы над исконным врагом. Прощальный гомон Прокатился и по этому берегу.

Князь и не заметил, когда успели переправиться сюда многие сотни киевлян - старики, женщины, дети. Все его помыслы были уже далеко от Киева - за Дарницей, там, где начиналось чужое и враждебное Дикое поле. Он махнул на прощание рукою своим близким и тронул коня.

Зашевелилось чело(12) дружины во главе с воеводой Бориславом. Сотня за сотней, стремя к стремени, двинулись конные воины. Пешие ратники ждали своей очереди. Скрипела сбруя, звенело оружие, ржали кони. А над всем этим шумом и гамом взлетали, будто чайки над разорённым гнездовьем, тревожные женские выкрики. Голосили холопки и боярыни, жены смердов, записанных в пешую рать, и жены знатных воевод.

Только старая княгиня молча смотрела вслед шумному людскому потоку, ощетинившемуся копьями, над которым колыхалось знамя её сына: два таких же копья, скрещённых на голубом, небесном поле. Глаза Ольги впились вдаль, затуманенную пыльной дымкой. Что они видели там, на пути киевской дружины?