И за это вожатый ещё радостней говорил ему:
- Молодец! Ты смотри какой молодец! Просто умница.
Правда, и с молодцами, если всё время твердить «молодец, молодец», могут случаться неприятности.
Стал Буран молодым крепким псом. Он уже хорошо знал и как берут нарушителя, и как прорабатывают след: кому он принадлежит, какого размера, сколько времени назад оставлен. Это-то Буран определял лучше других. И случалось, люди говорят: «Три часа назад!», а Буран прикидывает: «Нет. Три часа - это половина ночи. А след оставлен ночь назад!»
След он брал хорошо. Как-то его вожатый - первый вожатый - проложил след по верхам валунов, а не по самой земле. Пустили собак: «Ищите!» Никто не нашёл. А Буран понюхал, понюхал: след вроде не по траве идёт, а в воздухе качается. И чем ближе к камню, тем запах его сильней. Вспрыгнул Буран на валун - и пошёл с камня на камень!
С той поры стали его отличать.
А начальник одной заставы посмотрел и говорит:
- Ну что ж, неплохо работает. Правда, были собаки, которые за полкилометра лезвие находили!
А вожатый сказал:
- Хотите, окурок за километр спрячу?
- Ну, окурок! Окурок самый бездарный лодырь унюхает.
- Давайте гвоздь!
Вожатый дал понюхать Бурану гвоздь - Буран и сейчас ещё помнил его кислый железный запах,-потом спустил пса с поводка, и через несколько минут Буран вытащил гвоздь за сараем из старой рисовой соломы…
Вот когда на Бурана посыпались почести! Лучшую похлёбку - ему, лучший кусок - ему. Напоказ - его. Он даже стал посматривать на бывших приятелей свысока.
И собаки стали поглядывать на него с недовольством: «Как бегать - кто-то другой, а как показывать и прикармливать - так Бурана».
Это Бурану не понравилось. Но за что его невзлюбили, он понял не сразу.
А вот вожатый, хороший человек, понял с ходу и сказал:
- Пора ему на работу. Портят собаку. Ишь аристократа сделали. Работать надо!
И повёз Бурана на заставу.
Вот тут-то и попал Буран в историю. Но, может быть, без этой истории и не стал бы он настоящей честной собакой. А чтобы быть настоящей, собаке нужно чувствовать себя честной.
Работал-то Буран честно всегда, когда бы ни подняли. И в стужу, и в дождь, и в снег.
Но рядом с ним в собачнике были ещё два пса. Пират и Сардар. И между ними была не только железная сетка, но и глухая неприязнь.
Собаки не говорят, но мысли и чувства друг друга понимают и на расстоянии. Буран сразу уловил, как старый с порванным медведицей ухом Сардар бросил на Пирата презрительный взгляд, который на человеческом языке означал бы приблизительно: «Вор и пройдоха!»
Бурану и самому сытый и нагловатый Пират не понравился сразу. Выглядел он и важным, и высокородным, но, глядя на него, Буран вспомнил вдруг далёкую-далёкую картину.
В питомнике, в том первом его питомнике, ходили рядом разные псы - и добрые и заносчивые и очень крепкие и послабей. И смотрел он на них на всех с почтением и уважением.
Однажды, когда он катался с приятелем по траве, вдруг, в один миг, что-то произошло. Несколько собак - недавно гордые и заносчивые - сразу забились в вольеры и, поджав хвосты, трусливо затявкали и заскулили.
А другие рванулись вперёд, ощетинились, в глотках их заклокотало, и они приготовились к бою. На рыжей сопке появился громадный полосатый зверь и издал отрывистый, сотрясающий горы рык.
Но собаки ощерились и бросились вперёд так, что зверь, рыкнув потише, хлестнул себя хвостом по бокам и ушёл.
И маленький Буран почувствовал себя крепко и гордо, потому что он тоже, не испугавшись, лаял изо всех сил и готов был броситься в драку. Он был с теми, кто выступил против врага!
Пират, как ему показалось, сразу поджал бы хвост.
Не понравилась Бурану его морда и то хвастливое выражение, с которым он смотрел вокруг: «Подумаешь, работяга! Сейчас я этого Сардара подразню, я его облапошу».
Он даже поглядывал на Бурана с приглашением: может быть, подразним вместе?
Но Бурану такие выходки были не по нраву. Правда, Сардар тоже не совсем пришёлся ему по нутру. Иногда Бурану казалось, что старый пёс зря скандалит и бросается на сетку нахального Пирата, потому что Пирату постелили больше сена, или рычит, оттого что вычистили клетку у Пирата раньше и лучше, чем у него.
И только потом он понял, что старый Сардар не брюзжит, не скулит, а требует справедливости. Нельзя делать хорошее тому, кто нечестно живёт, плохо работает и готов утащить чужой кусок!
А сам Сардар работал очень хорошо. Даже когда лежал у себя в клетке, он работал.
Положив голову на лапы, он всё равно работал. Носом и умными глазами он прорабатывал свою тысячу раз исхоженную территорию. Сардар всегда держал её всю в уме и даже на расстоянии видел и чувствовал всё, что там происходит: и где идёт осторожный олень, и где роет корешки кабан, и где потопал за виноградом медведь…
И если что-то было не так, он приподнимал голову и ворчал: почему его не зовут по тревоге? Пора наводить порядок!
Он так чётко всё представлял, что лежавший за перего-родкой Буран тоже начинал видеть ту территорию. Он улавливал в это время всё - будто у него были глаза Сардара.
А вот когда он улавливал чувства Пирата и начинал смотреть на всё его глазами, у Бурана словно бы под боком появлялась куча свежего сена и начинала дымиться вкусная миска с похлёбкой. Иногда это была почему-то миска Сардара.
А почему - Буран увидел позднее.
Однажды вожатые принесли собакам миски тёплой похлёбки. Сардар, понюхав, отошёл в угол, чтобы запахи не дразнили, пока похлёбка не остынет, и стал вглядываться в свою территорию, работать.
И тут, приподняв край железной сетки, Пират втащил зубами миску Сардара к себе и стал, жадно хапая, хлебать его еду, ехидно глядя, как будет вести себя Сардар. Возмущённый Сардар взвыл от негодования. Он бросался на сетку так, что прибежали и вожатые и повар.
Но за это время хитрый Пират успел мордой протолкнуть пустую миску на место, и повар, показав на неё вожатому, сказал:
- Старый стал твой Сардар. Лопать горазд, а бегать - дудки!
И это было несправедливо, потому что всё было как ра^ наоборот.
Когда Буран встречал плутоватый взгляд Пирата, в голове его тоже начинали твориться непонятные вещи. Он вдруг заранее хитрил, не хотел идти по тропе, его тянуло вытянуться и раскинуть жалобно лапы. Буран начинал на себя ворчать и огрызаться. Это были не его привычки! И он уже знал - теперь точно знал,- что сейчас Пират будет притворяться.
Он и в самом деле однажды видел, как веселившийся недавно Пират вышел на тропу, понюхал-понюхал, потом заме-тался, взвизгнул и отчаянно стал смотреть по сторонам, не понимая, куда это делся след.
Вожатый потянул его дальше, но через каких-нибудь сто метров повторилось то же самое.
Вожатый пнул Пирата, и Буран обрадовался, потому что это было справедливо! Можно было валять дурака на учебном занятии, когда от следа пахло ленью, потому что ка-кому-нибудь человеку тоже было лень прокладывать этот след. Но хитрить, прикидываться на службе было подло. И вожатый так и сказал: «Ну и подловатый пёс!»
Старый Сардар такого себе никогда бы не позволил! Он бежал лучше всех, в любую погоду, когда сытый Пират, прикинувшись захворавшим, валялся на мягком сене.
Как-то целую неделю шли на участке холодные дожди. И так же часто, как шли дожди, приходилось псам бегать в наряд. Но теперь не трём псам, а двум. Потому что, как только пограничники подходили к Пирату, который совсем недавно хитро и нагло смотрел на соседей, он тут же ложился, клал на вытянутые лапы морду и начинал кряхтеть, скулить, ему щупали нос, уши, и вожатый разводил руками:
- Болен!
И если бы Буран мог, он крикнул бы: врёт, он не болен! Болен Сардар! Послушайте, как он хрипит!
Но Сардар скулить не привык. Он поднимался вместо косившего глазом Пирата и бежал - в мокрые кусты, в камыши, в злые колючки, потому что его территория должна была быть в порядке!
Как-то под утро после ночной работы Буран задремал. Во сне он радостно жмурился: ему снился тёплый большой город, море и весёлые полосатые рубахи с полосатыми лапами. Но вдруг в город ворвался нарушитель, за которым он погнался, началась страшная погоня, какой Буран никогда не видел и не знал.
Он открыл глаза и понял, что с его сном смешался сон
Сардара. Это Сардар мчался за противником из последних сил, у него колотилось сердце и свистело в груди.
Уже наступило утро, а Сардар всё гнался, и погоне не было конца… Он должен был догнать нарушителя, хотя, может быть, бежал в последний раз.
Настоящие собаки всегда чувствуют этот последний раз, и Буран волновался и скулил, беспокоясь за товарища.
А беспечный Пират сидел себе как ни в чём не бывало, вертел головой, и, заметив это, Буран наливался злостью, шерсть на нём поднималась, и сдерживал он себя только потому, что пограничная собака должна уметь держать себя, как положено.
Но вот к клетке подошёл вожатый, просунул миску с похлёбкой.
И, почувствовав, что сейчас должно произойти, Буран насторожился.
Пират протиснул морду в клетку всё ещё гнавшегося за врагом Сардара, потянул миску к себе, и в тот же миг, перемахнув через ограду, Буран выбил дверь его клетки и всеми зубами впился в подлую морду вора…
Сбежавшиеся пограничники едва вытащили его из клетки и взяли на цепь. Приезжий инструктор службы собак развёл руками: «Ничего не понятно!» А вожатый - первый вожатый Бурана - заметил в клетке Пирата миску соседа, и сказал: «Почему не понятно? Всё понятно!»
И когда днём Пират без жалоб старательно шёл по следу, вожатому тоже всё стало понятно.
А Буран сидел на цепи и чувствовал себя настоящей, самой настоящей пограничной собакой…
Вот какую историю мог бы рассказать ребятам Буран, умей он говорить. Правда, новый вожатый Артамонов этого, может быть, и не знал, а может, для него эта история значения не имела: задержания противника здесь не было.
Но для Бурана это была история, без которой он, может, и не стал бы настоящей собакой.
Теперь Буран сидел у ног Артамонова и смотрел на сопки - то на левый, то на правый фланги, по которым, как всегда, шли дозоры, то поглядывал на ловившего свой хвост Удара, то на ребят, будто спрашивал: «Ну что ещё?»
А Майоров, сбросив, наконец, тренировочный костюм, потянулся во весь свой тополиный рост и протяжно - так, словно рядом кто-то был в чём-то виноват,-сказал:
- Да-а.
- А что «да»? -глянув исподлобья, спросила Зина.
- Вот какая история… Собаки-то, оказывается, вовсе не нужны. А мы-то думали, отряду нужна собака… А собака не нужна! - огорчённо заключил Майоров.
- Кто это сказал?! - разом закричали мальчишки.
- Такого никто и выдумать-то не мог! - сказал Ломоносов.-Всё наоборот.
А полная решимости Поросюша твёрдо сказала за всех:
- Отряду нужна собака!
- Это же я говорил вообще… А так - какой дурак откажется?! - виновато вздохнул Мышойкин.
- Да? - переспросил Майоров уже совсем другим, радостным тоном и сказал Прыгунову: - Оказывается, собака отряду нужна!
- Конечно,-сказал Прыгунов.-Очень нужна! - и обрадовался, будто разговор о собаке для отряда и ему был в новинку.
И только мудрый пёс Буран сидел спокойно. Он-то знал, что всё так и должно было быть. Потому что при нём и Майоров, и Прыгунов просили Артамонова дать маленькому Удару несколько хороших уроков и помочь ребятам вырастить из него настоящего пограничного пса. Конечно, Буран пони-мал, что учителем будет не только Артамонов, а и он, и трёпка, которую он, Буран, вместе с Ударом давал недавно нарушившему «границу» Майорову, была щенку тоже хорошим уроком.
- Ну так что же,-сказал Прыгунов, обращаясь к Майорову,-можно давать команду?
- Как ты думаешь? - спросил Майоров Артамонова.- Можно? Вырастят они хорошую пограничную собаку?
- А что же,-подумал вслух румяный Артамонов,- Новосибирские ребята вон какую Розу вырастили! Кузнецкие какого Амура подарили! А наши что ж, не смогут? Смогут!
И словно не ожидавший такого счастья Прыгунов, подмигнув ребятам, радостно скомандовал:
- Отряд! Становись! - И, оглядев мгновенно выстроившихся отрядовцев, певуче доложил Майорову: - Товарищ пионервожатый, отряд пионеров-школьников для принятия на воспитание пограничного щенка Удара построен! - и, зачем-то сказав: «Доложил рядовой Прыгунов», пристроился к ребятам.
Такое счастье привалило - никто ждать не ждал и думать не думал!
Будто насквозь просвеченные солнышком, шли ребята домой по сегодняшней тропе и вспоминали всё, что было: на спортивных снарядах навертелись, песен Волкова под гитару - и про виноградную косточку и про московский троллейбус - наслушались, и дежурным убрать территорию заставы помогли, и с оленёнком Борькой наигрались!
Крепыш Удар бросался в ноги то к одному, то, поднимая острый угольно-жёлтый носишко, подкатывался к другому - ему было весело. С пограничниками, конечно, было тоже хорошо! Но они народ взрослый, серьёзный! А здесь свои - мальчишки!
До совхоза оставалось совсем близко, когда все спохватились: а где Удар будет жить?
- Так хоть у нас! - сказал Ломоносов.
Мышойкин тут же усмехнулся:
- Уж больно ты скромен, как я погляжу!
- Хорошо говоришь, чистый Иван Кузьмич?^ - улыбнулся в ответ Алёша.
- А ты-то кто? - сказал Мышойкин и посмотрел так, что все услышали что-то больное и обидное.
Зина так и срезала его взглядом, а Лёша пожал плечами: что с него возьмёшь? - и, вздохнув, повернулся к Вите:
- Так, может, ты и возьмёшь?
Но вмешалась Зина:
- Ещё чего! С ним нужно и рано вставать, и заниматься. Интересно, кто кого поднимать станет?!
- Так, может, у Мити? - сказал Алёша, хотя хотелось-то ему самому.
Митя забрал бы! Ещё как! И самому хочется, и маме в радость! Он представил, как идёт по сопкам с мелкокалиберкой, а рядом возле ноги бежит Удар. Но, подумав, сказал: