- Не кот же!
- Ну и не собака! - рассудил Алёша.
А Митя сказал:
- Волк.
- Молодец, точно. Волк! - Прыгунов живо посмотрел на него и, вытащив из сумки резиновую печатку, ловко тиснул на площадке округлый след.-А это?
Митя молчал. Ребята, окружив след, задумались. Даже Ломоносов почёсывал в затылке… Непонятно! Они оглянулись на Прыгунова. Но пограничника не было. Зато сзади ребят появилось ещё несколько таких же следов.
Ребята стали оглядываться - куда делся Прыгунов. Но не шевелился ни один куст.
Они пошли по следу. В то же мгновение сзади раздался быстрый вскрик, и, повернувшись, они снова увидели Прыгунова, который, выходя из кустов с другой стороны и улыбаясь, твёрдо ставил ещё один отпечаток.
- Ничего себе! - сказал Алёша.
А пограничник спросил:
- Так что же это за след?
- Тут уж точно без собаки не обойтись,-решил Алёша и вдруг окинул всех озорным взглядом: - И вообще пограничному отряду без собаки не обойтись!
- Ну, отряд-то у вас пока совсем молодой и маленький! - в тон ему сказал Прыгунов.
- Так и собаку можно молодую и маленькую! - рассмеялся Ломоносов. И все ребята улыбнулись, потому что знали: маленькая собака на заставе одна - Удар.
Прыгунов покрутил головой: ничего себе придумали!
Правда, Витя Мышойкин тут же, между прочим, заметил:
- Ну собака, может, и не очень нужна. Собаки вообще скоро будут ни к чему.
- Это почему же? - так и откинулся в удивлении Прыгунов.
- А приборы заменят любую собаку! - пожал плечами Мышойкин.
- Собаку? Пограничную собаку? - Прыгунов изумлённо завертел головой.-Ну извините! - сказал он.-Ну извините!.. Да вы знаете,-он повернулся сразу ко всем,-что один только Индус Карацупы, который бегал по этим тропам,- это целая история! Триста нарушителей - да каких! А про Лютого слышали? След брал через целые сутки! И бандита взял! Нет?! Так вы и про Розу не слышали?! - Он изобразил отчаяние и понизил голос: - Да на неё генерал приезжал смотреть. Шутка ли, собака лезвие в камышах за полкилометра отыскала.
Ребята внимательно посмотрели на него.
- Машина! - Прыгунов махнул рукой,-Собака понимает всё - и верность, и чуткость, и подлость! Вон хотя бы тот же Лютый. Добрый пёс! А вот когда однажды негодяй обидел ребёнка, вот тогда он показал, почему он Лютый! - сказал Прыгунов, и было видно, что и он показал бы негодяю, обидевшему ребёнка.
Пограничник наклонился к Мышойкину и подвёл итог:
- Да если рассказать все истории про собак с одной нашей заставы, книга получится - почище Дюма!
В глазах Мышойкина плутало насмешливое недоверие.
Но, заметив, как заинтересованно задумался Митя, он и сам беспокойно замигал: а вдруг упустишь что-то интересное.
А Митя попросил:
- Расскажите! Может быть, и вправду записать?
- Конечно, вправду! - серьёзно сказал Прыгунов. - Чтоб знали все! Только не меня бы про это спрашивать. Вот с Артамоновым поговорить -так это да! Это да! - горячо повторил он, вспомнив товарища.-А что? - Он посмотрел на ребят.- Пошли к Артамонову? - Ему и самому интересно было послушать артамоновские истории. - Правда, договора такого на сегодня не было, может влететь, - подумал вслух Прыгунов.
Но все разом закричали:
- Пошли! Не влетит! Мы же не чужие!
Глаза Прыгунова вдруг озорно подмигнули и тут же сделались серьёзными: «Пошли! Только - чур - порядок! Идти по-пограничному. Быть готовыми ко всему!»
Он прошёл через камыши и, всё так же пружинисто отталкиваясь, повёл ребят к заставе не привычной дорогой, а поднимавшейся от подножия сопки быстрой тропой.
Полдень вдруг навалился на сопку жарким медовым теплом. Всё сразу перемешалось: запах разогретого шиповника, винограда, парной дух маньчжурского ореха и дуба. Казалось, облака вкусного тепла то окунали ребят в глубину эхого леса - в горящие листья клёнов, в золотистые от солнца листья бархата, дуба, аралий,-то поднимали над ним. И сверху представлялось, что внизу волнуется и плещет не лес, а светлое зелёное золото…
Тропинка, упругая живая тропинка помогала ребятам идти легко и с каждым по-своему говорила. В их движении было что-то от быстрого движения пограничного отряда. От присутствия Прыгунова, его чёткого пограничного шага все тоже чувствовали себя пограничниками. Его подтянутость, походка передавались всем.
Настоящая пограничная тропа шла гораздо выше, по гребню сопки. Но и тут чувство тревоги, которое бывает на пограничной тропе, заставляло Ломоносова прислушиваться и присматриваться к кустам, а в Мите будило незнакомую готовность предупредить чьё-то резкое движение, встать на пути непонятной ещё опасности. Даже Мышойкин, стирая с носа капли пота, шёл на редкость серьёзно.
Некоторое время ребята двигались прозрачным кленовым лесом, но потом вошли в густой зелёный тоннель. И может быть, от лёгкого ощущения тревоги Митя спросил Прыгу-нова:
- А вам часто приходится бывать в тревожной группе?
Прыгунов шёл впереди. Ему и самому нравился сегодня свой чёткий, как у Майорова, шаг, и как-то по-майоровски смотрелось вдаль. Он взглянул сверху на Митю и сказал:
- Приходится.-А пройдя ещё немного, добавил: - А вообще всегда. Раз пограничник, значит, в тревожной группе.- И объяснил: - У пограничника тревога в крови. Чуть что - «Застава - в ружьё!» - и вперёд!
Он пошёл шире, пружинистей, но тут же, что-то вспомнив, остановился и, придержав ребят, посмотрел вверх.
Ребята тоже подняли головы, да так и замерли.
Там, за шевелящейся листвой, высоко-высоко, так что кружилась голова, среди жаркой голубизны выступала белёсая острая скала. Над ней неподвижно парили птицы. И оттуда падал вниз бесконечный стремительный обрыв… Ребята измерили его взглядом, никто вслух ничего не спросил, но все посмотрели на пограничника: «Скала - та?» И он кивнул: «Та!»
Кивнул, а потом спокойно произнёс:
- Без тревоги здесь ни службы, ни подвига… И вообще, если ты человек, значит, тревожишься.
Он не сказал, за кого, но ребята и так поняли: за людей, за службу, за родину - за кого-нибудь да тревожишься.
Прыгунов снова пошёл широким, майоровским шагом. Ребята опять входили в пахучий, обволакивающий медовым духом лес и сосредоточенно притихли. Зина быстро, будто стесняясь своего вопроса, спросила:
- А что ещё нужно для подвига?
И Прыгунов, не останавливаясь, как о давно ясном, сказал:
- Продуманная решимость.
Зина только чуть наклонила вперёд голову. Видно, ответ её устраивал. И лицо её приняло ещё более решительное выражение.
А Мышойкин усмехнулся:
- Это, пока решишься, обдумывать долго надо.
- Поторопись! - сказал Алёша.-Нарушитель, он ведь тоже думает…
Дальше пошли спокойней, удивляясь тому, как на глазах меняются знакомые картины. И школа, и санаторий, и совхозное поле. А Прыгунов объяснял, что местность нужно изучать в движении. В движении - всё по-другому, всё быстрей. И если ты овладел движением, знаешь местность, ты - хозяин. И нарушитель уже не тот.
И тут Алёша, оглядывавший - в движении - сопки, за которыми жили его дядья, заметив на дороге какие-то фигуры, задал непонятно откуда вынырнувший, но, видимо, давний вопрос:
- А если человек вроде бы наш, а переходит все границы, так он как, нарушитель или нет?
Оглянувшись, удивлённый Прыгунов хотел было сказать «смотря какой нарушитель», но вдруг присел и сделал резкий знак рукой: «Стоп! Тихо!»
За деревьями послышался лай. Открылся просвет, и, подавшись вперёд, ребята увидели, как, прыгая по валунам, болтая длинными рукавами, бежит под гору высокий человек в мешковатом балахоне, а за ним, пытаясь сорваться с поводка, громадными прыжками гонится пограничный пёс Буран.
Рядом, воинственно подпрыгивая, тявкал маленький крепкий щенок Удар. Но вот убегавший вскинул руки, споткнулся. Буран навалился на него и стал изо всех сил трепать его халат. Маленький Удар тоже вцепился в рукав и тянул его изо всех щенячьих сил, несмотря на то, что рядом уже раздавалась команда вожатого: «К ноге! К ноге!»
Но вдруг все вместе - и нарушитель, и вожатый, и пёс, и маленький Удар - повернулись к кустам, и Буран угрожающе зарычал, потому что там, в кустах, кто-то крикнул:
- Смотрите, это же Майоров!
Кусты разом раздвинулись, из них выкатился Прыгунов, а за ним один за другим на поляну высыпал весь маленький пионерский отряд.
Майоров как-то удивлённо посмотрел на товарища: уговора-то не было. Но тот быстро скомандовал: «Отряд, становись!» - и, как только ребята выстроились в линейку, доложил, что пионерский отряд прибыл прямо на учение, потому что возник спорный вопрос по собачьей части, и тут без инструктора Артамонова ну никак не обойтись!
Майоров, подумав, согласно кивнул: «Ну что ж, раз вопрос к Артамонову, тогда другое дело».
Буран, широко зевнув, с интересом посмотрел на гостей - будто сам спрашивал: «Ну что там у вас ещё за собачьи вопросы?»
А румяный - кровь с молоком - Артамонов так и спросил - и за него, и за себя, и за крепыша Удара, который, радуясь чему-то, смотрел на Поросюшу:
- Так какой же у вас собачий вопрос?
- А может собака сама сообразить так, чтобы без человека справиться с нарушителем? - спросил Мышойкин и, проявив храбрость, протянул руку к Бурану, а Зина, ломая строй, вышла вперёд к щенку.
И вдруг, вскочив на дыбы, Буран рванулся вперёд и рыкнул всей огромной пастью.
- Ложись! - крикнул Майоров, и все от неожиданности - кто куда - ткнулись носами в землю.
- Вот видите - справляется! - сказал добродушный Артамонов, наматывая на ладонь запотелый поводок.
Ребята, поднимаясь, стали отряхивать руки. А сидевший уже рядом с Артамоновым Буран, высунув влажный язык и наклонив голову набок, весёлыми глазами спрашивал: «Хорошо справляемся?» Просто он не любил беспорядок. Особенно в строю.
Он-то, Буран, как-нибудь знал, что вся эта случайная встреча не так уж случайна. Что целых полчаса сержант Майоров уговаривал вожатого Артамонова показать ребятам собаку в работе, и, когда Артамонов собрался отказывать в третий раз, Майоров рассердился:
- Да ты, Артамонов, наверное, никогда не был пионером, а?
Только тогда вожатый вздохнул и принёс Майорову драный нарушительский балахон, которому сержант обрадовался, наверное, больше, чем Буран, если бы тому протянули порядочную аппетитную кость! Это теперь сержант стоит в стороне, будто ничего не знает…
Сержант, правда, без дела не стоял, а снимал с себя жаркий шпионский костюм.
Ребята, присев на поляне, уже наблюдали за ним.
Удар весело наскакивал на Поросюшу.
Прыгунов, приподняв фуражку и отирая от пота белёсые брови, что-то припомнил и, посмотрев на Мышойкина, сказал:
- Да вот ещё! Говорят, что собаки, в общем-то, уже не нужны, потому что теперь всё заменят сплошные приборы.
- Ну что ж…-Артамонов с усмешкой потёр могучий затылок.- Говорить-то говорят. А чуть что - вызывай собачку! - И он поглядел на Бурана.-Правда, был один учёный,-сказал он с улыбкой,-который попробовал сконструировать машину, заменяющую собаку. Так получилась такая техника, что для неё понадобился целый вагон! А уж если учесть все собачьи уловки да хитрости, то выйдет настоящий собакопоезд! Так ведь? - Артамонов потрепал Бурана по холке, и сидевший у ног собакопоезд, навострив уши, проехал по ребятам довольными умными глазами: «Ну что, какие у вас ещё вопросы?»
Вопросов не было, и, боясь, что Артамонов уйдёт, Митя спросил:
- А расскажите какие-нибудь истории про служивших на заставе собак!
- Ну, это не одного меня надо спрашивать. Тут надо собрать всех. Этих-то историй много! - каким-то круглым баском сказал Артамонов, так что сразу почувствовалось, как много таких историй и какое всё это большое, важное дело.
- А у него есть история? - Митя посмотрел на Бурана.
- Какая у него история? - усмехнулся Артамонов.- Откуда? Он пока молод. Тут истории бывали такие, что и у собак и у людей при расставании слёзы падали. А у него какая история?
Но Буран, мигнув, поднял морду, с недоумением и обидой посмотрел на Артамонова: как же так? Почему это у него не было истории? Ведь и он мог кое-что рассказать!
Он заворчал раз, другой. И Митя и ребята, да и сам Артамонов, с удивлением посмотрели на пса.
Своих родителей и места, где появился на свет, Буран не знал. А первое, что он помнил, был солнечный город у большой-болыпой воды и двор, в котором на длинных верёвках болтали лапами весёлые полосатые рубахи. В такой рубахе с полосатыми лапами ходил и высокий человек в доме, где у Бурана был свой тёплый угол и своя миска. Может быть, этот человек и был его родителем? Он иногда брал тряпку, вытирал вытекшую из-под Бурана лужу и говорил:
- Что, сынок, опять море? И что с тобой делать? В плавание тебя не возьмут…
Буран тоже хотел что-то сказать, но по-человечьи у него не получалось, и он только лизал человеку руки. Потом в доме появился другой человек - в пограничной фуражке, в крепко пахнущих сапогах, поднял Бурана, подержал над головой и спрятал на груди. А проснулся Буран уже среди высоких сопок во дворе, где оказалось много-много собак - и больших и маленьких.
Было их здесь больше, чем людей. Они все лаяли, и от этого хотелось и лаять, и валяться, и прыгать. Можно было потрепать за ухо какого-нибудь щенка и вместе с ним барахтаться на траве до тех пор, пока не принесут тарелку с вкусной едой.
Но скоро эти весёлые глупости кончились. Бурана и товарищей взяли на поводки, которые они тут же стали грызть.
Буран тоже куснул раз-другой, но вспомнил, как красиво ходят крепкие взрослые собаки, и сам пошёл на поводке рядом с вожатым - крепко, важно. А вожатый сказал:
- Вот и хорошо! Молодец!
Молодец! К этому слову он скоро привык, как к собственному имени. За бум - молодец, за барьер - молодец. Потому что всё, что у других не получалось, у него выходило. А если получалось не сразу, то он сам начинал всё делать снова, потому что любил, чтоб у него получалось всё.