Его чувству добавляла простора и страна Тюмения, поднявшаяся с гигантскими нефтевышками среди сибирских лесов и болот. Ехать туда на работу после службы агитировал пограничников инженер из тех мест, потому что там нужны крепкие надёжные люди. И Прыгунов нет-нет да и подумывал иногда о Тюмени.
Правда, сейчас он обдумывал предстоящее дело, которого и искать-то не надо! Сам начальник заставы поставил задачу: занять ребят. Значит, надо сделать так, чтобы жилось им толково, весело и энергично! Иначе представить себе жизнь человек мгновенного действия Прыгунов и не мог! А вот что делать - надо было думать! Хоккей? (На губе у Прыгунова белел шрам от «Золотой шайбы».) Надо ждать морозов. Преследовать нарушителя? Следопытство?
Внезапно в низине полыхнула молния. Прыгунов и Майоров оглянулись. Тьму прорезал ослепительный белый луч и рыскнул по сопке. Это на заставе включили прожектор.
Луч качнулся, ушёл ввысь, потом снова лёг на поле, осветил совхоз, школу, сопки и пошёл по местности прицельно, держа во внимании каждую ложбинку, каждую движущуюся цель.
- Ну даёт Ибрагимов! - сказал Прыгунов, представив маленького смуглого прожекториста. - Целый день возился у прожектора.
- Отрабатывает преследование, - определил Майоров,- Не получалось, а сейчас хорошо…
- К прожектору не подпускает,-усмехнулся Прыгунов,- Словно заучил: «Техника! Баловства не любит!»
Мгновенно, как и вспыхнул, луч погас. И вокруг наступила ещё большая темнота. Ярче зазеленели блуждающие огоньки светляков. Ниже тропы, в папоротнике, бледно замерцал старый пень…
И тут впереди, справа, хрустнула галька, послышались шаги. Прыгунов выровнялся, подтянулся. Там, за контрольной полосой, возникли два приближающихся силуэта. Это шли пограничники соседней страны. Прежде Прыгунов тоже напрягся бы уже, готовый ко всему, но теперь он только уверенней шёл по своей тропе и лишь краешком глаза не упускал из виду идущих справа людей. Головы их, казалось, касались звёзд, темнели, покачиваясь, дула автоматов. Переговариваясь о чём-то на своём языке, они прошли рядом и, не оглядываясь, скрылись за поворотом…
Прыгунов прошёл ещё немного, прислушался.
Где-то внизу заскрипело дерево. Дальше, в школе, засветилось окно: наверное, учитель сел за тетради.
И тут, заторопившись, Прыгунов догнал придержавшего шаг Майорова и, заглянув снизу вверх, как, бывало, в лицо старшему брату, быстро сказал:
- А я кое-что придумал! Для ребят. Только завести их надо! Я заводился с одного слова,-улыбнулся он.
Но тут опять скрипнуло. Майоров поправил на плече автомат, и они, снова разойдясь на интервал, пошли, прислушиваясь к темноте.
Но заводить кого бы то ни было, особенно Ломоносова, не было никакой необходимости. Он и сам полночи лежал, сообра-жал, как и что повернуть, как пограничников встретить. Люди-то придут не на прогулку, а с делом. Не ждать же, пока тебе подскажут, что с какого блюдечка есть. Надо и самому навстречу подумать: чем пограничникам помочь, какое хорошее для всех дело соорудить. Пусть не двенадцать подвигов Геракла, но хотя бы один! На удивление Ивану Кузьмичу!
Ломоносову хотелось весёлого толкового дела!
Одно, срочное, он надумал и, встав затемно, прошёл в санаторский клуб - к библиотеке. Но там было закрыто, и, выйдя во двор, он сел на порог. Хоть бы кто живой! Тихо, как на Белом море!
Солнце, озаряя лес, высовывало алый бок, да прижившийся бурундук Борька теребил под тоненькой сосной здоровую шишку.
Вдруг он подпрыгнул - полоски на спине вытянулись в линеечку - и мигом юркнул в жаркий от росы кустарник. А из-за бугра, покачиваясь, выглянули верхушки молоденьких рябин и, медленно ступая, показался нёсший их на плече высокий, в ватнике и кепке, санаторский истопник и сторож, которого Ломоносов про себя звал сразу тремя словами: «Иванов, Бугров, Фёдоров».
На виске у него блестела смуглая прозрачная кожица, и под ней пульсировала каждая жилка.
Говорили, что на войне он был тяжело ранен, «долго лежал в госпитале, не приходя в себя, а когда очнулся, стал вспоминать всё, что с ним было. Он и писать-то учился заново. По рекомендациям врачей писал привычные слова: «лес», «корова», «город», фамилии знаменитых артистов, названия фильмов, которые смотрел до войны,- всё, что напоминало прошлую жизнь.
Но в конце каждой страницы, подумав, обязательно дописывал восемь одних и тех же фамилий, и начинались они тремя: Иванов, Бугров, Фёдоров.
Приехал он в сосновый санаторий на лечение да так и остался в спокойном месте жить и работать. Говорил он со всеми редко и коротко. Вечерами приходил в клуб, садился в углу напротив телевизора, смотрел со всеми кино и матчи, а если показывали войну, вздыхал, вытирал глаза и, крутнув головой, уходил к себе в комнату - к тетрадке, в которой выводил строчки, начиная их с Иванова, Бугрова, Фёдорова…
Кто и что за этими фамилиями - никто не знал. А когда спрашивали, он только прикрывал веки и пальцем просил повременить, не мешать…
Вот он-то и поднимался сейчас по бугру с целой семьёй рябинок в мешке, которые собирался высадить у въезда в санаторий. Там уже шелестела стройными по-солдатски рядками высаженная им рощица молодых дубков.
Увидев Ломоносова, он было кивнул, но тут же остановился:
- А что это ты ни свет ни заря?
- Дело есть! - вздохнул Ломоносов.
- Хорошее дело - на ступенях сидеть.
- А бумаги нет,- сказал Ломоносов.-Библиотека закрыта.
- А большая бумага нужна? - спросил Иванов, Бугров, Фёдоров, опуская на землю мешок с деревцами.
- Большая,- сказал Ломоносов.- Для больших букв. Во!
Истопник молча кивнул, показал на деревца: постереги. Входя в помещение, погремел ключами и, скоро возвратись, протянул Ломоносову большой лист ватманской бумаги.
- Спасибо, Николай Акимович! - обрадовался Алёша и, благодарно кивнув, скрылся в своей комнате.
А часа через полтора он уже весело пробивался по камышовой тропинке, за спиной его подпрыгивал ранец, а под мышкой белела большая бумажная труба.
…У школы шумели ребята: малыши на солнышке играли в «пятнашки», старшие сидели на пороге, поглядывая, когда появится Иван Кузьмич, хотя до начала уроков оставалось минут пятнадцать. Зина заглядывала в учебник, повторяла отрывок из былины, а Мышойкин, похрустывая огромной морковкой, заинтересованно смотрел на камыши - ждал появления Ломоносова.
Камыши не шевелились, и Мышойкин стал что-то соображать и посматривать то на Поросюшу, то на Митю, будто хотел что-то спросить.
Но в это время кто-то крепко хлопнул его по плечу. Испуганно оглянувшись, он увидел Ломоносова, который вынырнул совсем с другой стороны.
- Привет! - весело сказал Ломоносов.
- Привет! - радостно откликнулся Мышойкин.- А я тебя жду! Задачи решил?
- А то! - сказал Ломоносов.
- Дай, а? - оглянувшись, попросил Мышойкин под строгим взглядом Зинки.
- Возьми! - щедро сказал Ломоносов.
- Да где?
- А здесь! - Ломоносов хлопнул себя по лбу длинным свёртком бумаги.
- А говорил - решил! - презрительно усмехнулся вдруг Мышойкин и махнул морковкой, всё глядя на бумажную трубу.
- А чего сам делал-то? Небось ждал, пока отец картошки начистит?
- Да нет,-сказал Митя,-он сегодня морковкой обходится!
- Морковкой? - посмотрел Ломоносов.-А ничего, молодец! Какую здоровую вынянчил!
- А это не он! - мгновенно вмешалась Зинка. - Это Варвара Ивановна вырастила. С нами! А он на пороге сидел.
- А хрумкает он! - сказал Ломоносов и вдруг остановился, удивлённый неожиданным поворотом мысли.
- Ты гляди! - повернулся ко всем Алёша.-Он хрумкает, а у наших друзей-пограничников морковка на кухне кончилась! Вот это да! - И он снова взмахнул своей непонятной бумажной трубой.-Куда это годится?!
Зина быстро забегала глазами, будто забеспокоилась, и почему-то подняла ранец.
Тут из калитки вышел Иван Кузьмич, открыл школу, и ребята вошли в класс, рассаживаясь по партам.
За две первые, у окна, сели четверо первоклашек. За ними второклассники Жучков и Жуков, следом три третьеклассника и две одинаково круглые сестры Ершовы - четвёртый класс. А пятый класс разместился справа, у географической карты полушарий.
Иван Кузьмич просмотрел задания у младших, пожурил, похвалил и раздал работы на урок: первоклассникам положил заготовленные с вечера классные тетради - писать по две строчки цифру «2», второклассникам и третьеклассникам отметил в тетрадках номера примеров; сёстрам Ершовым дал составленную для них на листках контрольную. И пока младшие занимались письменно, приготовился разобрать со старшими домашнее задание у доски.
Тем временем Мышойкин заглянул в задачку к Мите и переписал решение. А Ломоносов, достав тетрадь, хотел вписать в неё порядок действий хотя бы цифрами, но почему-то завозился и вытащил из ранца полную горсть рисовых зёрен.
В это время половицы скрипнули, и, встав перед партой, Иван Кузьмич спросил:
- Ну как задачи, готовы?
- Готовы! - быстрее всех ответил Мышойкин.
Остальные промолчали, а Ломоносов вздохнул.
- А у тебя что? - строго посмотрел Иван Кузьмич.
- Да вот,-сказал Ломоносов.-Поросюша на комбайне подвиг делает, а какой-то хрюша рассыпает.-Он показал зерно.-Я как увидел, так вот вашему Василию полсумки набрал! Вон как требует! - Алёша кивнул на окно.
За окном в самом деле кричал изо всех сил Василий.
- Я тебя не про это спрашиваю,-сказал Иван Кузьмич,-а про задачи!
- А задачи решил. Могу к доске! Идти? - спросил Алёша.
- Только сделал не в тетради, - уточнил ехидно Мышойкин (из-под верхней губы показались два остреньких беленьких резца).
- Ну, в голове,- улыбнулся Алёша.
- У тебя всё в голове! - вздохнул Иван Кузьмич.- У Мышойкина в тетради, у других в тетради! А у тебя в голове!
Зинка что-то проворчала, громадные уши Мышойкина покраснели, аккуратненькие Зинины побелели, но Иван Кузьмич одёрнул её взглядом и закончил:
- Ты всегда не виноват! Голова виновата. Вот этой умной голове я и поставлю двойку! - сказал Иван Кузьмич и открыл журнал.
- Так на этот раз не голова, а руки,-улыбнулся Алёша.-Руки не дошли!
Иван Кузьмич посмотрел на зерно:
- Из-за этого, что ли?
- Да нет,-сказал Алёша, ссыпая зерно в ранец, хотя и оно было виновато, что не успел записать. - Не это. А вот!
Он взял бумажную трубу, развернул, и все увидели написанные на ватмане большими красными буквами слова: «Нашим друзьям-пограничникам пионерский привет!»
- Как, ничего? - спросил Ломоносов.- Годится?
- Вот это да! - сказал кто-то из малышей.
Митя одобрительно улыбнулся, а Мышойкин сказал:
- Да так бы и я смог!
- Ты бы всё смог! Особенно задачи решать да морковку хрумкать! - сказала Поросюша.
А Иван Кузьмич прошёлся по классу и сказал:
- Ох, Ломоносов, вперёд забегаешь. Ну, написал плакат, а вешать куда?
- Так на стенку!
- Побелить бы сначала, привести в порядок! - вздохнул Иван Кузьмич. Варвара Ивановна поручила ему договориться в совхозе насчёт побелки, да вот не успел, не расста рался.
- Так и побелим!- твёрдо сказал Ломоносов.-Сегодня суббота, в воскресенье к нам не придут. А мы и управимся!
- Может, ты берёшься ещё и побелить? - с иронией спросил Иван Кузьмич и вздохнул.
- А что? - сказал Алёша, призывно оглядывая всех.- Берусь!
Сразу после уроков под наблюдением петуха Василия Ломоносов провёл с ребятами короткое совещание. И к удивлению Ивана Кузьмича, школа быстро опустела.
Совхозные ребята, не дожидаясь машины, пошли толпой по дороге. Поросюша с оглядкой, подбросив на спине тяжёлый ранец, отделилась от всех, и скоро её красная куртка уже виднелась на пути к заставе.
А Ломоносов, добравшись до санатория, попросил вызвать дежурную сестру Полину Ивановну и, едва она, поправляя косы, появилась на пороге, с таким жаром стал выкладывать ей всё про школьные дела, про вожатых с заставы и про надобность побелки, что медсестра только улыбнулась сыну:
- Ну раз мой Алексей Иванович говорит, что нужна подмога, значит, нужна. Поговорю с народом, попробую.
И уже через час, сдав дежурство, она подходила к дому известного теперь на весь край комбайнера Поросюши. Чем ближе она подходила, тем слышнее становились причитания его маленькой бойкой жены, Марьи Ивановны, которая в красных, как у Зинки, сапожках бегала по двору. Она заглядывала то в пустую кадушку, то на стоявший у печи летний стол, то снова в кадушку и всплёскивала руками:
- С утра надёргала кучу морковки к капусте - и нету. Вытащила для Бобки из щей кость - и нету! Приготовила целлофановый мешок идти за солью - и мешка нету. И Зинка запропастилась.
Марья Ивановна всё взмахивала руками: «Непонятные дела!» - за ней, тявкая, трусил голодный пёс Бобка, а из-за забора доносились чьи-то насмешливые слова: «Ну, броня крепка!»
Непонятные, а верней, необычные дела происходили не только во дворе комбайнера Поросюши.
То, что его дочка Зинка направилась не домой, а куда-то совсем в другую сторону, было делом обыкновенным. Скрыться, никому ничего не говоря, маленькая ершистая Зина могла в любое время - просидеть с удочкой у озерка до карасиной поклёвки, пошептаться с водой, с облаками, послушать, как поёт на всю округу в тайге одинокое дерево. Этому её в свободное время учил и сам знаменитый комбайнер. Это было в порядке вещей!
Необыкновенным было то, что направилась Зина в совсем непривычную сторону, к заставе. Через полчаса, заметив её, часовой сообщил сержанту Майорову: «Смотри-ка, Майоров! Это уж к тебе!» Ещё через несколько минут, допивая в столовой компот, она рассказывала Майорову про школьные дела и затеи. Потом, с разрешения старшины, поорудовала веником возле заставской кухни, подмела на спортплощадке и села около столовой приглаживать и ласкать узнавшего её оленёнка. Не один Ломоносов беспокоился о пограничных делах!