Иван Кузьмич взял газету и, приблизив её к самому лицу, стал читать подпись под снимком, а Ломоносов улыбнулся:
- Вот это отец!
- Отец! - сказал Щербаков. Зинка замигала, а капитан весело спросил: - Ну так чем же комбайнер Поросюша хуже Геракла или Одиссея. А? Как вы думаете? Или он не достоин легенды?
Иван Кузьмич промолчал, а Ломоносов сказал:
- А кто говорит, что хуже? Геракла не хуже. А Одиссея так и подавно!
- Вот! - сказал Щербаков.
А Иван Кузьмич, сощурясь, полюбопытствовал:
- А отчего же Ломоносов не жалует Одиссея?
- А он хоть смел да умён, а товарища оговорил, и того насмерть камнями забили! - сказал решительно Алёша.
- Ну, Ломоносов, велик! - покачал головой Мышойкин так, что и младший Мышойкин посмотрел на товарища с пренебрежением: - Уже и на Одиссея замахивается! Всё-то он знает, всё-то читал!
- Где ж всё? - сказал Алёша.-Это я в детской книге вычитал!
- А отчего «Ломоносов»? - спросил Щербаков и улыбнулся: - Уж не родня ли?
- Родня или нет, а однофамильцы да земляки мы точно,- сказал Алёша.
- Скромности бы тебе ещё у однофамильца занять,- вздохнул Иван Кузьмич, и Алёша обиделся:
- Ну, кабы он, по-вашему, скромен был, так от Холмогор-то до Москвы пешком никогда не дотопал!
Насупясь, он тряхнул головой, и Иван Кузьмич, вдруг отвернувшись, вздохнул: - Эх, безотцовщина!
Алёша привычно усмехнулся, а Митя вдруг вздрогнул, помрачнел и опустил глаза.
В это время зазвонил телефон, Щербаков поднял трубку, послушал и улыбнулся:
- Значит, шестой? - И засмеялся: - Ну беда! Просто беда! - И положил трубку.
Но следом раздался новый звонок, и Щербаков, сняв трубку снова, сказал:
- Капитан Щербаков слушает. Так точно! Всё в порядке, товарищ полковник.-И, посмотрев на взволнованных, но внимательно прислушивающихся гостей, улыбнулся: - А они давно здесь. Всё честь по чести. Поможем. Выполним. Майоров и Прыгунов! Честное пионерское!
Он посмотрел в окно. Там уже всё становилось ярко-алым, голубизна наливалась жаром. И сопка, по которой шли Прыгунов и Майоров, казалась горячей, как вулкан.
Щербаков взял газету и, отдав её Зине: «Держи!» - вывел делегацию во двор.
Под знакомым ореховым деревом один пограничник стриг другого машинкой. У большого стола, над которым висела лампа, ещё двое чистили автоматы, и оттуда доносился запах оружейного масла.
Мимо пограничного столба с часовым Щербаков провёл ребят к обложенному белёным кирпичом холмику с маленькой строгой пирамидкой, над которой алела пятиконечная звезда, а посредине - на фото - темнело совсем молодое скуластое лицо. Умные внимательные глаза смотрели на подошедших требовательно и строго. А под фото на металлической пластинке была выбита подпись:
«Рядовой Сергей Пастухов. Геройски погиб при задержании опасного нарушителя границы».
Брови Щербакова сдвинулись, он провёл по пирамидке ладонью и сказал:
- И у нас есть история. Ещё какая!
Иван Кузьмич наклонился, посмотрел на фото.
Глаза его широко раскрылись - будто что-то узнали или вспомнили. Он заторопился.
Щербаков проводил гостей за ворота.
И смотревший с вышки дозорный скоро увидел, как они дошли по дороге до школы и там разделились.
Ломоносов шёл через примятый утром тростник, отводя руками попадающиеся на пути высокие пушистые стебли. Шёл весело, что-то напевая. Ветер в лицо всегда напоминал ему родное побережье, море, полное кораблей, катеров. И сам он тогда торопился грудью на ветер, как крепкий морской катерок.
Вот и теперь он был как на волне, потому что день выдался просто-таки хороший!
Чудной Иван Кузьмич! «Нет событий!» Да тут за один-то день столько всего наворочалось! И на заставе были, и вожатого выпросили, оленёнка у барсука вырвали. Правда, вырвал-то рядовой Волков. Тоже чудеса! Фамилия - Волков, а сам на зайчонка смахивает! А начальник - хороший мужик! Дело знает. И историю-то! А как Поросюше отца преподнёс? Тоже событие! Всему району слава! И точно, чем он хуже Геракла или Одиссея?
Одно только малость Ломоносова кольнуло, подпортило настроение: «Безотцовщина!» А какая он такая безотцовщина?
- Никакая не безотцовщина! - сказал Алёша почти отцовскими словами.
Алёша вспомнил живое, весёлое лицо отца. Он будто улыбнулся: «Ой, хорошо! Ну, хорошо!» Это отец так всегда говорил. Про шторм, про море. У него всё - хорошо. «Ой, хорошо!» Уж кто-кто, а отец всегда с ним! Хоть и далеко они с мамой без него забрались, а всё одно отец с ним да с мамой: чуть что - так и советует: «Дело, сынок, давай, дело! Неча зря землю коптить. Да и фамилию надо оправдывать!»
И насчёт того, чтобы после восьми классов в мореходку идти, не давить маме на плечи, Алёша тоже с ним - хоть и без него - рассудил.
- Ну что ж, дело так дело! - сказал Алёша сам себе, вдавливая покрепче сапог в кусты,-Пока доберусь, можно и математику сделать.
Он стал прикидывать в уме задачку про два спешащих навстречу поезда, переступил через ленивую дряблую лягушку, как вдруг услышал хруст, сзади, и быстро оглянулся. За ним, неловко ступая, шёл нахмурившийся Митя.
- А ты куда? - обрадованно удивился Алёша.
- Лекарство для мамы в санатории попросить. Дома кончилось.-Митя грустно улыбнулся. В глазах его, под большими чёрными бровями, всегда светилась доброта.
Он был старше ребят на целый год и в школу сейчас пошёл, потому что ехать в интернат не мог: маму больную не оставишь! За ней нужен присмотр. Так что ходил он опять в пятый, хотя, дожидаясь отца, дома всё учил за шестой. Только когда отец вернётся? Опять после моря затерялся, не пишет! Оттого и вздрогнул он при неловком слове «безотцовщина»: отец-то вроде и был и словно его не было.
Но всё это Митя переживал почти молча, только крепче сжимал упругие серьёзные губы…
А мама прихварывала всё больше. Хорошо, что совхоз помогал да соседи…
- Лекарство нужно! - согласился Алёша.-Может, и у нас дома что найдётся. Мама даст.
Немного они прошли, слушая, как хрустят под ногами сочные, остро пахнущие камышины, и вдруг Ломоносов сказал:
- Вожатый-то вроде бедовый!
- Ничего,-согласился Митя.-Посмотрим!
- Только беда-то у него какая? Что начальник говорил?
- Кто знает,-сказал Митя и усмехнулся: что это за беда, которая «кому беда, кому веселье».
- А вот щенок у них хороший! - снова сказал Ломоносов.- Вот это будет пёс! Настоящий пограничник будет.- И хоть в пограничники сам он не собирался, но щенка бы заполучить не против. И добавил: - Высмекать бы его!
- Как это? - удивился Митя.
- Ну, смекалкой взять! - довольно сказал Алёша.- Это у нас на Беломорье так говорят. Высмекать бы - вот и свой пограничный дозор. А? Так ведь?
- Ну так! - уже веселей сказал Митя. Неунывающий Ломоносов ему нравился.
Ломоносов хотел ещё спросить про могилу на заставе, про Пастухова. Но тут они вышли на ягодный бугор. Алёша от-крыл сумку, выдернул из тетради два листа, свернул кульки и, протянув один удивлённому таким богатством Мите, сказал:
- Держи! Наберём мамам ягод! Тоже лекарство!
Они быстро набрали по кульку и вышли тропой к санаторию.
Солнце уже садилось, и из-за ограды доносилась тихая мелодия «Санта-Лючия». В санатории любили по вечерам слушать тихие красивые мелодии.
Ну вот и дома! - сказал Алёша, но вдруг оглянулся.
Откуда-то потянуло близким дымом, послышался треск взлетающих искр, и, взойдя на пригорок, мальчики увидели сбоку, чуть ниже высокой сосны, трёх мужиков.
Двое в брезентовых куртках и сапогах полулежали перед костром, а третий, в рыжей кожанке и потрескавшихся туфлях, гримасничал у костра, поворачивая на вертеле большую ощипанную птицу.
- Кто это? - спросил Митя.
- Шабашники! - сказал Ломоносов.-Директор совхоза их нанял - коровник к зиме латать. Так они сначала к санаторию подклеились подсобку строить!
- Строят,-усмехнулся Митя.-От них за версту винищем пахнет.
Ребята по-взрослому вздохнули: рабочих в молодом совхозе не хватало, случалось нанимать людей со стороны. Попадались и такие…
Ломоносов, будто любопытствуя, вытянул шею, заглянул подальше - и в самом деле увидел торчавшее из-за камышей горлышко бутылки. А рядом, присыпанные листьями, корчились от огня недавно выщипанные гусиные перья.
Мужичок ворочал птицу, кожа её лопалась, и костерок вспыхивал, трещал и выплёскивал искры.
- А бабка Тараканова целое утро лису костерила! - громко удивился Митя, всходя на бугор.
Лежавшие мужики, глянув исподлобья, промолчали. А стоявший у вертела сорвал с узкой багровой головы потрёпанную кепчонку, плутовато усмехнулся и помахал ею перед красным носом, будто отмахиваясь от дыма и от обвинения сразу:
- А мы гуська своего щиплем!-пропел он.- Подстреленного. Бабкиного лиса сожрала. Это точно.
- А может, три лисы? - сказал Ломоносов, поворачиваясь к повару.- Верней, лиса да два волка…
Лежавшие мужики ткнули носы в куртки, а жаривший перевернул гуся с боку на бок, с издёвкой обсмотрел и сказал:
- Так здесь вроде и не написано, что он таракановский. Не написано. И вы, ребята, топайте, а то волки у меня голодные и злые.
- Чего, чего? - вскинулся Ломоносов, глаза у него удивились: чужого гусака жарят и ещё грозят! И он вдруг сказал: - Не мешало бы у них и пропуска проверить.
- А это - пожалуйста,-кривляясь, парировал «повар».-Сколько угодно! Мы ведь не из каких-нибудь дальних мест, а свои, почти соседские.-И он, подмигнув, вытащил из куртки паспорт.
- Свои под санаторием костров не жгут и ворованную птицу не смолят,-ответил Алёша и пошёл вперёд: пропуска-то у мужиков, ясно, были исправные.
Ребята поднялись на холм и снова услышали музыку. Она стала ближе, прозрачней.
Голос мальчика (пел-то мальчик!) проливался меж соснами, уходил вместе с ними ввысь, в самое небо, и оно становилось ещё выше, чище, живей.
И не поверишь, что всё это от старой-старой пластинки, на которой еле прочитаешь: «Робертино Лоретти».
Мальчики подошли к санаторию. Ломоносов забежал в корпус и через минуту-другую спустился с завёрнутыми ма-мой таблетками - она только поздоровалась с Митей из окна. Алёша было попрощался с другом, однако сказал:
- А то оставайся! По телику-то матч! «Динамо - Динамо» .
Но Митя покачал головой: нельзя, кивнул и собрался идти, но Алёша, спохватившись, вытащил из сумки кулёк с земляникой и сунул ему в руки:
- Вот чудо-юдо, ягоду-то забыл!
- А этот твой,-сказал Митя, возвращая кулёк.
Но Ломоносов качнул кудрями:
- Нет, моя мама не будет!
Митя улыбнулся: хитрит. Но ничего не сказал.
В это время в стороне заставы что-то вспыхнуло - всплеснулось, и чёткий ослепительно белый луч, поколебавшись, прицельно пошёл по долине, ощупывая каждый бугорок, каждый камень. Потом, качнувшись, перебрался вверх, к звёздам.
Алёша спросил:
- Мить, а где созвездие Геракла?
- Не знаю! - Митя пожал плечами и быстро пошёл с холма.
Небо уже было полно звёзд - и почти незаметных, крохотных, и огромных, отдельных искорок и целых пылающих созвездий, будто в самом деле там, в небе, замечательные герои вершили свои жаркие, как звёзды, подвиги… А внизу под ними, как целое древнегреческое государство, лежал совхоз, и в огромном поле у горизонта приближались к звёздам несколько огней…
Это вёл бригаду прославленный теперь на весь край комбайнер Поросюша. Такой прославленный, что хоть созвездие ему выделяй.
Ломоносов засмеялся: а что, хорошо - созвездие Поросюши! И весело, и справедливо! Человек три плана выполнил и дальше работает! «Интересно, как бы его изобразили древ-ние греки? - подумал он.- Конечно, на комбайне! Только попробуй отыщи его в небе!»
Алёша поднял голову, пробежал глазами по звёздам и опять засмеялся: прямо над ним громадными звёздами сверкал огромный легендарный комбайн! Только назывался он почему-то Большой Медведицей! А посмотришь - настоящий комбайн! В самый раз для Поросюши!
Тут на окраине, у школы, раздался шипящий свист, за ним быстрый колёсный стук и летящий, уносящий куда-то гудок. И Алёша вдруг полетел далеко-далеко, к морю, потому что гудок паровоза уносил его только к морю…
Майорова гудок отвлёк всего на какой-то миг, потому что сержант шёл старшим наряда по привычной дозорной тропе. Шёл он лёгким выверенным шагом, чтобы точно в срок пройти свой участок, и натренированно, издалека отмечал деревья, кустарники, траву, всматриваясь, не нарушено ли их привычное размещение, не потревожена ли справа земля на следовой полосе. Ветки колебались в ненарушенном знакомом покое. Между ними в тёплой тьме плутали зеленоватые светляки. И среди затихающих таёжных звуков Майоров различал позади себя уверенный шаг Прыгунова.
Прыгунов теперь ступал ровно, держа интервал, хотя несколько месяцев назад это давалось ему непросто. У себя на Урале, ещё мальчишкой бегая по горам, он привык поторапливаться за старшими братьями. Да и природа, словно к фамилии, втиснула в него энергичную толкающую пружинку, не дающую сидеть на месте: сделал дело -как вбил гвоздь! - торопись искать следующее. Но здесь он научился и сдержанности, и размеренному шагу, и спокойствию.
На мгновение он придержал ногу, уловив впереди какое-то едва заметное движение: ноги сами уже знали дорогу, чувствовали на ней любой камень, каждую рытвину. Из травы на тропу шлёпнулась лягушка и поскакала к болоту.
Прыгунов, подтянув на ремне подсумок, усмехнулся: месяцев пять назад он бы уже вцепился в автомат и весь спружинился, готовый распрямиться и броситься вперёд, прикрыть Майорова, защитить землю, которая тревожно сжималась в маленький гулкий пятачок. Теперь тревога его не то чтобы пропала, а стала опытней, не вскрикивала по пустякам, а внимательно улавливала все звуки, приметы, движения. И земля, которую он охранял, стала большой, просторной. Она лежала прямо за его плечами - с таёжной Сибирью, с далёкими реками, с трубами родного Урала, с Москвой… И оттого, что она была такой большой, и он, Прыгунов, становился уверенней.