Она хотела идти за ним по следу, но вдруг решила, что надо дать знать на заставу.

Выбравшись на дорогу, она заспешила, но, ещё не добежав до заставы, налетела на Полтавского, возвращающегося с двумя пограничниками.

Зина бежала с ними до самой тропы и видела, как, выйдя навстречу солдату, старшина что-то приказал, тот остановился, достав документы, стал что-то рассказывать, а старшина удивлённо закачал головой…

Теперь солдат шёл впереди наряда, а Зина и так неожиданно вышедшие из кустарника Мышойкин и Ломоносов слышали, как он говорил:

- Я к вам сам, я сам!

Застава вдруг замерла.

Полтавский, подойдя к вышедшему из помещения Щербакову, вскинул руку к фуражке и отчеканил:

- Товарищ капитан! За время несения службы на вверенном участке нарушений Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик не обнаружено. При возвращении нарядом с помощью пионерки Зины Поросюши встречен неизвестный, по его словам направлявшийся на заставу. Сопротивления не оказывал.

- Проведите в помещение! - приказал Щербаков, и солдат совсем уже растерянно сказал:

- Товарищ капитан, я к вам сам, я хотел проситься к вам, к пограничникам!

Но никто ему не ответил, а Щербаков, кивнув ребятам, прошёл за ним в дверь…

Пограничники с любопытством смотрели на Поросюшу: отличилась…

Но вся её решимость вдруг заколебалась, пропала, и ей стало жалко этого нарушителя, который, может быть, и вправду шёл к пограничникам, потому что тоже хотел служить на границе…

И Мышойкин вдруг сказал:

- Чего торопилась? Посмотреть не могла, куда пойдёт?

Ломоносов вздохнул:

- Одно дело - сам был пришёл, а другое - привели.- И добавил: - Решимость должна быть обдуманной…

Хорошо им было говорить! А если бы побежал! А если бы выстрелил? А отчего он не шёл по прямой дороге?

Думалось ои всякое, а всё равно было жалко.

Она встала со скамейки и пошла к начальнику.

Щербаков сам вышел навстречу и, одним взглядом оценив настроение ребят, сказал:

- Молодец, Зина. Всё правильно! - И спросил: - Что, жалко стало? Может, и жалко. Может, и человек хороший. А отвечать придётся по всем правилам. Видали, поскандалил с кем-то в части во время службы - и сразу: не хочу служить! А если сейчас в дозоре Майоров и Прыгунов между собой поспорят - так с заставы друг от друга бегом, а? - Он посмотрел на ребят: - А если я, капитан Щербаков, вдруг поспорю с начальством или вон со старшиной, брошу заставу и прибегу в космический городок: «Возьмите меня! Надоела граница, хочу в космос!» Что мне скажут, а, Ломоносов?

Ломоносов опустил глаза.

- Знаешь?

- Ну, знаю…

- И правильно знаешь,-сказал Щербаков,-А скажут мне вот что: «Не в космос тебя, братец Щербаков, надо, а под суд. Тебе Родина пост доверила, а ты его бросил! Кто ты после этого?»

- А что с ним будет? - тихо спросила Зина.

- Разберутся. Лишним не накажут. Если кто-то виноват, что солдата обидели,-и его накажут. А сам виновен - что ж, отвечай. Перед Родиной все в ответе,-сказал Щербаков и потрепал Зину по голове. - Молодец. Всё хорошо. И то, что сделала, хорошо. И то, что о человеке тревожитесь,- он посмотрел на ребят,-это молодцы. Если о людях не беспокоиться, так нам здесь и делать нечего. Да и в части о нём беспокоятся. Мне уже звонили…

И тут же, переменив разговор, спросил у мальчишек:

- Ну, а вы с чем на ночь глядя?

- Так опять с человеком! - Оглядываясь на Мышойкина, Ломоносов выложил всё про Котельникова и спросил, правильно ли будет написать письмо в редакцию газеты, а ещё в Министерство обороны, потому что не может быть, чтобы такой человек не был чем-нибудь награждён.

- Ну что ж, правильно думаешь! - согласился Щербаков и опустил глаза: «Жаль, сами не догадались».-Правильно,-сказал он ещё раз и добавил: - И мы что-нибудь сделаем.

В тот же вечер, проводив Зину и всё оглядывавшегося на рысий крик Витю, Алёша добрался до санатория, спросил у мамы два конверта, потом в своём углу включил настольную лампу и, достав бумагу, стал писать:

«Товарищ Халин!

Мы классом прочитали в газете Вашу статью про то, как сражались наши солдаты на сопке четверых. Статья хорошая. Только не всё в ней правильно. Всех солдат было восемь. И один из них жив. Он многое забыл от тяжёлой раны в голову. Но если вы его расспросите, то всё равно сможете написать больше и про всех…»

Потом, подумав, на верху листа он написал: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Следующее письмо было такое:

«Очень прошу сообщить, не известно ли Вам что-нибудь про рядового Советской Армии Николая Акимовича Котельникова. Он хорошо воевал. А последний его бой был на Украине в деревне Ново-Петровка под Днепропетровском 10 января 1944 года. Был он награждён каким-нибудь орденом или нет? Пожалуйста, ответьте. Потому что дело это очень важное».

Он подумал и подписал:

«Ученик 5-го класса Ломоносов Алексей Иван.».

После «Иван» он поставил точку, потому что хоть отчество в таком деле очень важно, но как-то не очень удобно, да и нескромно пока величать себя по отчеству.

Он запечатал письма в конверты, вспомнил, как по дороге Мышойкин предложил подождать с письмами до завтра, и сам себе подмигнул: завтра-то они уже будут качаться в поезде и лететь в самолёте. А дел на завтра и так будет с лихвой - «море, море, море»! Ну, если не море, то целый пароход и баржа сзади!

У Ивана Кузьмича забот тоже хватало, если не пароход, полная лодка, и грести нужно было как следует. Тетради у младших, диктанты у средних, контрольные у старших!

Правда, в последнюю неделю дела пошли побыстрей.

Зина Поросюша и Витя Мышойкин по своему пионерскому решению занимались с младшими, а Митя и Алёша с теми, что постарше. Так что домашние задания выходили у всех без всяких чудес. И с обедом возни убавилось. И картошка начищена, и овощи перемыты. Всё завелось по-хорошему. Поросята-дикари не орут. Василий не беспокоит. Разве что пёс Удар забирается в класс во время урока и тянет кого-нибудь гулять, но и его призывают к порядку -так что уши торчком!

Но случались дела и неожиданные.

Как-то, проверяя тетради, привыкший за последние дни к шуму, Иван Кузьмич подумал: «Что-то сегодня рано наступила тишина».

Он поднял голову и вдруг на столе увидел непонятно откуда взявшийся конверт, на котором взрослой рукой было написано: «Ивану Кузьмичу Мышойкину».

Он достал вчетверо сложенный лист и прочитал, что комсомольская организация приглашает его прибыть на погранзаставу по срочному делу к шести часам вечера.

Иван Кузьмич удивился, перебрал в памяти всё, что могло послужить поводом к приглашению, и уже в 16.00, поглядывая на погранвышку, стал собираться. А подходя к заставе, удивился ещё больше. Всё было как положено: на вышке стоял часовой, у входа - дежурный… Но у ворот синел большой городской автобус, из которого шумно выпрыгивали нарядно одетые молодые люди, девушки в ярких платьях. Кто-то перебирал струны гитары, кто-то наигрывал на аккордеоне, кто-то напевал. Будто на территорию заставы ворвалась волна радостного молодого праздника. И пограничники были празднично веселы, шутили. Казалось, их фуражки и погоны зеленели сегодня ярче обычного.

Иван Кузьмич как-то радостно подрастерялся.

Давно он не слышал такого весёлого молодого гама, не видел столько молодых лиц.

Навстречу ему вышел Щербаков, подтянутый, с орденом Красной Звезды, обрадованно пожал руку и пригласил в столовую, которая превратилась в маленький говорливый зал.

Пограничники усаживались рядом с гостями, перешучивались. А от окна доносился знакомый голос:

- Ну, броня крепка!

Давний друг пограничников Иван Антоныч сидел в новом пиджаке, сверкающем орденами. Первым на алой ленте матово отсвечивал платиной орден Ленина.

Но вот голоса притихли.

Вместе с Майоровым в зал вошёл худощавый мужчина. Он кивнул сидящим, глянцевито блеснул на солнце его висок…

Ивану Кузьмичу стало беспокойно.

В это время на невысокий помост поднялся Щербаков и, улыбнувшись, сказал:

- Товарищи, дорогие шефы, мы благодарим вас за то, что приехали провести с нами дружеский вечер. Спасибо, что не забыли про наш маленький, но дорогой праздник - день рождения заставы. Она невелика - точка на карте Родины. Но были у нас свои горячие дела. Были и есть свои герои, свои легендарные тропы. И очень хорошо, что сейчас совсем молодые люди записывают эту историю. Пусть мужество тех, кто шёл по нашим тропам прежде, поможет укрепить свой шаг тем, кто пойдёт следом.

Слушали Щербакова хорошо, только в углу какой-то недавно вернувшийся из наряда солдатик всё поднимал устало падавшую голову…

«А что ж не пригласили сюда моих ребят?» - подумал с обидой Иван Кузьмич.

И вдруг в коридоре раздался звук пионерского горна, amp;apos; и в красном галстуке, вскинув трубу, появился исчезнувший было сержант Майоров, а за ним выбежал на круг, тряхнув золотой головой, Алёша Ломоносов, его Алёша, и стал читать:

От его чтения по залу пошёл бодрый шумок. А едва он закончил, вышел Митя в пограничной фуражке, гимнастёрке, повернувшись к залу плечом вперёд, произнёс:

- Сергей Пастухов. Стихи о границе.

И сразу пограничники подались вперёд, навстречу его голосу, подтянулись, посуровели. Это были слова о них. Про их тропки, их ветры. Это были их тысячу раз выхоженные на этих сопках мысли, только вдруг открытые их товарищем неожиданно горячо, смело. Это были их стихи!

И, вслушиваясь в эти слова, Иван Кузьмич то снова чувствовал, как горело его лицо, оттого что годы держал он взаперти строки, которые могли прибавить людям столько сил, то радовался, что сохранил для людей эту тетрадку и она привела его сюда, соединила со всеми и возвращала молодое желание не сдаваться, делать что-то доброе, жить.

Уже поприветствовал заставу Иван Антоныч, прокатились по сопкам пограничные песни, которые спели приехавшие студенты. Уже в коридоре, собираясь на сцену, весело позванивали бубенцами танцоры в искрившихся костюмах, но Щербаков сказал:

- А сейчас слово участнику тяжёлого боя с фашистами, который вели наши земляки на Украине в дни войны. Слово Николаю Акимовичу Котельникову.

Котельников поднялся с места, волнуясь, поздравил пограничников, сказал:

- Спасибо, что пригласили. Хорошо у вас. Смотрю и вижу: вы не подведёте. Мы вас тоже не подвели. Воевали наши товарищи хорошо. Себя не жалели.

В углу громко вздохнул Иван Антоныч.

- А про нас - что ж… В газете, в общем-то, всё было написано,-сказал он тихо.-Только было нас на высоте не четверо, а восемь. Восемь дрались: Иванов, Бугров, Фёдоров, Базыкович, Виноградов, Плоткин, Крысин. Ну и я…-

Он говорил осторожно, боясь упустить какую-нибудь фамилию…-На высоте было восемь. Другие погибли ещё до высоты…

- Так нашли четверых,-сказала какая-то студентка.

Он кивнул головой и вздохнул:

- А трое - с гранатами под танки…

- Пойди найди! - горько усмехнулся Иван Антоныч.- Тут…-И он замолчал, так и не досказав, что уж может быть «тут».-Ну, а ты-то, ты сам? - спросил он вдруг Котельникова.

- А я лежал с командиром, с лейтенантом Плоткиным. Молоденький он был, бил из пулемёта - он меня и послал за подмогой, послал…

Тут Котельников остановился, задумался…

- А далыне-то что?

Но Котельников напряг лоб, провёл рукой по лицу и отошёл к окну.

За окном шумели мальчишки, по буму, вскидывая руки, ходил Мышойкин так, что улыбался сам Ибрагимов.

Рядом танцевали. Повар Волков пел под гитару - и про троллейбус, и про косточку, и про бригантину.

А Котельников, притихнув, смотрел на них и всё старался вспомнить, вспомнить…

Автобус ещё стоял у заставы. Во дворе слышался смех, разговоры. А Иван Кузьмич искал ребят: пора! Но их уже не было, а к учителю, всё ещё в галстуке, подошёл Майоров и попросил сделать с утра два урока физкультуры: в честь дня рождения заставы начальство разрешило провести с ребятами марш-преследование по тропе Пастухова.

Иван Кузьмич согласно кивнул: кто ж откажется? - и, услышав с дороги звуки горна, заторопился им вдогон. Заторопился, хоть уходить впервые за долгое время ему не хотелось. Уж очень молодо было всё на заставе! Молодо пели, молодо смеялись. Иван Кузьмич даже расслышал, как молодо вдруг запела где-то наверху скрипевшая, бывало, сосна.

Но небо давно уже обсыпали прохладные звёзды. Надо было ещё кое-что записать - к урокам, да и приготовить сыну ужин.

Однако готовить Ивану Кузьмичу не пришлось.

У школы остановилась совхозная машина, раздался ликующий крик Ломоносова:

- Ура! Капуста!

- Варвара Ивановна!

Потом послышался Зинин вскрик, весёлые охи. И из кузова в руки к ребятам посыпались свёртки, рулоны, пакеты. А быстрый мягкий по-украински голос отсчитывал:

- Карты тут, учебники здесь, инструменты здесь, микрокалькулятор - есть, диафильмы - вот.

Наконец в руки к Ломоносову вкатился огромный глобус, а за ним, радостно тряхнув кудряшками, совсем по-молодому спрыгнула их Варвара Ивановна. И пошло - про музеи, про ВДНХ, про всю Москву и долгую дорогу! К ребятам словно сразу придвинулись и древний вулкан, и синий океанский залив, и дальние походы… И хотя учительница ни словом о том не обмолвилась, было видно, как она им всем рада, как соскучилась. И вдруг, на минуту смолкнув, Варвара Ивановна посмотрела на Ивана Кузьмича, на ребят и сказала самое главное, что могла и собиралась сейчас сказать:

- Будут нам новую школу строить! Я ведь до самого замминистра дошла! - рассмеялась она.-И классов прибавят: люди едут!

Ребята переглянулись, зашумели. А Иван Кузьмич спросил:

- А английский? А история?

- И про это подумала, оттого в Хабаровск по дороге и заезжала. Только бы получилось! - как-то загадочно сказала Варвара Ивановна и спохватилась: - А что же это мы здесь стоим? Ночь уже!