Произносил он это по-разному - то с улыбкой, то с горечью, но всегда сильно, прочно. И ходил он по селу посол-датски крепко, не потеряв за долгие годы военной подтянутости и выправки, гордясь своим боевым прошлым.
Говорил он чётко, с достоинством, и всё, о чём говорил, сразу обретало основательность.
По красному лицу и по рукам у него тянулись белые горелые пятна, потому что он в танке горел, но выжил. Был он, в общем, на пенсии, но в страдную пору садился на комбайн, помогал убирать урожай. Сейчас у него малость «разгулялась» раненая нога, и он сидел дома с внучкой.
Войдя во двор, Иван Антоныч удивлённо взмахнул руками, окинул взглядом всю работу, охнул:
- Ну, броня крепка! Ты гляди! Целая фронтовая мастерская! Ну, Кузьмич! А мастера какие, а?!
Он подошёл к Ломоносову, быстрым взглядом прошёлся вдоль автомата и удивился:
- Точь-в-точь! Точь-в-точь! Вот это граница!
Он промерил рыжими от табака пальцами расстояние до магазина, сделал несколько замеров по дулу и оценил:
- Точь-в-точь! Как надо! Хороший автомат будет! Мы ведь с автоматами, броня крепка, Берлин брали! - вспомнил он.- Бывало, ударят из «фауста» по траку, мы за автомат- и вперёд, броня! Если б не автомат,- сказал он с прищуром,-мне б давно люк с крышкой прямой возле рейхстага!
Иван Антоныч повернулся к сидевшему на деревянном брусе Мышойкину, посмотрел на лимонку и сказал:
- Ничего. Только бороздки-то не так. Не столько.
- А какая разница? - спросил Мышойкин.
- Как какая! Что ни нарезка - то осколок врагу! Пере-помножь! Арифметику знаешь?
- Ему Ломоносов расчёт сделает! - улыбнулась Зина, точившая нож.
Мышойкин, покраснев, посмотрел на неё исподлобья и, чтобы сгладить неловкость, спросил:
- Иван Антоныч, а вы точно Берлин брали?
- Не только Берлин! И Прагу! - сказал танкист.-
И не только Прагу! - голос его стал звонче,-А ещё и по Маньчжурии шли, Китай освобождали! Нам китайские ребятишки в каждом городе и селе «шанго» - «спасибо» кричали! - И, присев на старую скамью от парты, он махнул рукой.
- А мы историю нашего села писать будем,-сказал Витя.-Так вы для истории годитесь?
Иван Антоныч пожал плечом:
- Ну не знаю… В истории войны про меня писали, а вот для села - вам видней. Только вон видишь…-подавшись вперёд, он показал пальцем на их сопку, сопку Пастухова.- Так по этой сопке мой отец в гражданскую от беляков уходил. Сначала он, а потом они от него. На той скале у него пулемёт стоял. Так что в самый лоб беляков бил, когда они в Японию драпали! Там, поди, ещё гильзы где-нибудь с той поры валяются.
Ребята зашумели, заговорили, а Иван Антоныч полез в карман старенького пиджака, достал пачку сигарет, но, посмотрев на ребят, сунул обратно.
Ломоносов присел рядом с ним на землю, вытянул ноги и спросил:
- А когда самураев били, вы тут были?
- Это в тридцать восьмом-то? Слышать, как били пушки, слышали. Из-за сопок крепко гремело. А сами мы не успели, маловаты были, - вспомнил Иван Антоныч, улыбнулся: - Мы тогда в этой самой школе «Бородино» наизусть рассказывали.-И тут же нахмурился: - А только мы с братом на тракторы сели - война. «Вставай, страна огромная!» И мы с поля - и под Москву. На то самое Бородино…
- На то самое? - в удивлении спросила Зина.
- На то самое,-кивнул Иван Антоныч.
Тут он не выдержал, достал мятую сигарету и пыхнул дымом.
- На то самое. Только я вот здесь, а брат - всё там…
Все замолчали, а Алёша, сжав кулаки, словно боднул воздух:
- Мне бы танк! Я бы их всех…
Иван Кузьмич, стоявший у края верстака, горько улыбнулся:
- Эх, Алёша, опять «я», опять! Другие молчат, а ты всё - «я бы»…
Алёша хотел было возразить, но тут смолчал, а Иван Кузьмич продолжил:
- Вот ведь рядом с тобой, в санатории, человек живёт. И подвиг совершил - а славы никакой. И не кричит: «Я, я!»
Алёша переглянулся с ребятами: кто такой?
- Видишь, и ты не знаешь! А он есть,-сказал Иван Кузьмич. - В краевой газете года два назад статью «Высота четверых» не читали?
- Что-то припоминаю…-сказал Иван Антоныч.
- Четверо - из наших краёв - на высоте были. Сами погибли, а пять фашистских танков и взвод пехоты уничтожили.
- Ну, а он что? - спросил Митя, положив рядом лимонку.
- То-то и дело, что он там тоже был. Да ранен был крепко. Память ему повредило. Но многое помнит. Помнит, как гранаты бросал, как танки горели! А увидел статью, заплакал и говорит: «Это же товарищи мои! Мы там вместе были!» И ранило его именно там. Висок задет, осколки в груди. Забыл многое.
- Так это Николай Акимыч, «Иванов, Бугров, Фёдоров»! - удивился Алёша.
- А! - кивнул Иван Антоныч. - Это истопник, у которого шрам по виску? Скромный мужик. И наград-то всего- одна медаль. За победу, да и ту носит наоборот. Человек он хороший. Плохой дерево для других не посадит. А этот целую рощу высадил. И топит, говорят, хорошо.
- Хорошо! - подтвердил Алёша.
- А с памятью это бывает. Женьшень бы ему попить, так всё бы и вспомнил. Вспомнил бы!-сказал Иван Антоныч.
Тут Зинка заёрзала, а Иван Антоныч пыхнул сигареткой и, вспоминая войну, сказал:
- У нас, броня крепка, такое было! Когда Одер форсировали под Кюстриным. Одного нашего лейтенанта так взрывом о броню шибануло - три дня ничего не помнил. А потом медики какой-то травки дали - сразу всех узнал.-И ещё раз, затянувшись горячим дымом, Иван Антоныч сказал: - Женьшеню бы найти. Всё бы припомнил…
Алёша встал, прошёлся и, волнуясь, спросил:
- А в газете знали, что Николай Акимыч там тоже был?
- Да нет, наверное, не знали…-как-то неуверенно сказал Иван Кузьмич.
- А сейчас знают?
- Не знаю… Человек-то он скромный. Вряд ли написал.
- А вы?
- Да что ж писать. Так уж привыкли… А тут справки наводить, проверять,-с сомнением сказал Иван Кузьмич.
- Это верно, дел, конечно, хватит. А надо бы… Надо бы! Знаешь, сколько ещё нашего брата поднять надо? - сказал Иван Антоныч.
- И вы не написали? - тихо, но твёрдо спросил Алёша.
И Иван Кузьмич снова почувствовал, что за прошлые
упущения платить не просто.
- Так ведь он многого не помнит…-сказал он тихо.
Алёша, вспомнив вдруг тетрадку, в которой все страницы
начинались с Иванова, Бугрова, Фёдорова, отложил пилу, отряхнулся и сказал:
- Можно, я пойду?..
Он оглянулся: не захочет ли с ним кто ещё. Но Мите надо было уже к маме. У Поросюши нашлось какое-то своё серьёзное дело. Младшим подавно пора по домам.
Зато Мышойкин-младший, что-то быстра прикинув, спросил:
- Можно, и я с тобой?
Иван Кузьмич, нахмурясь, вздохнул, а Иван Антоныч одобрительно поддержал:
- А ну давайте!
И Алёша с Мышойкиным скрылись в камышах.
Дорогу они одолели как-то сразу, не заметив ни медового тихого тепла, ни подсыхающих на бугре ягод, и неожиданно вынырнули у санатория.
Алёша первым прошёл по коридору в библиотеку, позвал Витю: «Открыто!» - и, поздоровавшись, спросил у библиотекарши, худощавой быстрой старушки, газеты за позапрошлый год.
- Это что ж тебя заинтересовало? - удивлённо повернула она голову.
- Бой на высоте! - сказал Алёша.
- А! - как-то удовлетворённо сказала старушка и, выложив на стол подшивку газет, открыла на нужной им странице: - Эта?
- «Высота четверых»,-прочитал вслух Мышойкин и посмотрел на товарища.
А Алёша стал быстро читать рассказ про то, как, подбирая в архиве донесения военных времён, корреспондент обнаружил в одном из них сообщение о том, что зимой 1944 года группа наших бойцов ворвалась на высотку у села Ново-Петровка и несколько часов вела бой с целым взводом противника. Высота та стояла на пути контрнаступления фашистов. Пять танков один за другим неслись на горстку смельчаков и один за другим загорались от их гранат и огня единственного противотанкового ружья.
Когда наша часть, отбив контратаки врага, поднялась на высоту, бойцы увидели дымящиеся танки, размётанные вокруг тела фашистов… И уже присыпанных морозным снегом наших героев. Их было четверо - Иванов, Бугров, Фёдоров, Базыкович. Они погибли, но эта высота четверых тоже стала страницей великой борьбы за победу. Никогда не будут забыты их имена. Никто не забыт, ничто не забыто!
- Но их-то было восемь! - сказал запальчиво Алёша.- Восемь!
- Так тут четыре! - показал Витя.
- Восемь! - горячо повторил Алёша, и старушка с интересом прислушалась.
- Восемь! Иванов, Бугров, Фёдоров, Базыкович, Виноградов, Плоткин, Крысин.-Алёша их помнил наизусть.
- Семь! - сказал Витя, зажимавший пальцы.
- Себя-то он ведь не считал! - объяснил Алёша.-Себя в тетрадку не записывал.-И Ломоносов, словно у него где-то были свои доказательства, решительно сказал:-Пойдём!
Старушка поинтересовалась:
- Вы к Николаю Акимовичу?
Алёша хотел было сказать «к Иванову, Бугрову, Фёдорову», но теперь почему-то замялся.
- К Котельникову, к истопнику? - помогла она.
- Ну да…
- А может, не надо его тревожить? Он и так, чуть вспомнит войну и товарищей, очень волнуется, а вспомнить чего-то нужного всё не может.
Но Алёша, подумав, прикинув «за» и «против», твёрдо сказал: «Надо!» - и решительно пошёл к комнате истопника.
…Николай Акимович Котельников сидел у старенького стола на табуретке, задумчиво похлопывая ладонью по тетрадке, и собирался отложить её в сторону - дело было предвечернее, и можно было идти к телевизору, - когда к нему постучали и на негромкое «да-да» в дверь вошёл Алёша Ломоносов с Мышойкиным.
- Ну, что скажете? - с усталой улыбкой поинтересовался Котельников, повернувшись так, чтобы не очень заметен был страшный шрам на виске: уж очень впились в него глазами мальчишки.
- Так чего скажем! - прямо сказал Алёша, посмотрев на Мышойкина.- Так и скажем… Это правда, что вы были в бою, про который в газете написано?
Николай Акимович просто сказал:
- Для меня правда. И для товарищей моих - тоже правда…
- А для других? Для всех? - спросил Мышойкин.
- А для других - как докажешь?
Он встал и прошёлся по комнатушке - от стола до койки,-и пожал плечом:
- Бой был 10 января, а справка из медсанбата, где я лежал, у меня за 11-е. Да и что было в конце боя - не помню. Как танки шли - помню, как бросались под них с гранатами - помню, как окружали нас - помню. А что было дальше - не помню! - Он посмотрел на ребят серьёзно, прямо.
- А товарищей помните? - спросил Витя.
- Товарищей?! - Лицо Котельникова вдруг дёрнулось, сжалось, но, сдержавшись, он с силой произнёс: - А как же! А как же!
Он взял в руки замасленную тетрадь, справляясь с волнением, открыл, и Мышойкин торопливо прочитал:
- «Иванов, Бугров, Фёдоров, Базыкович, Виноградов, Плоткин, Крысин».
Не было только его собственной, Котельникова, фамилии… Потом те же фамилии начинались с новой строки. И, видно, уже не оттого, что Котельников повторял, боясь их забыть, а потому, что хотел оставить навсегда вместе.
Их в тетради - Ивановых, Бугровых, Виноградовых, Плоткиных - хватало уже, может, на целую роту, а он всё писал, писал, поднимая друзей в памяти, чтобы навсегда оставить живыми…
- Так что же вы не написали в газету? - спросил Алёша.
- В газету? - Котельников усмехнулся, выпрямился.- Зачем? Подумают, что прибиваюсь к чужой славе.
- Но вы же там были! И если не про себя, то про товарищей,-сказал Мышойкин.
- Про товарищей? - Глаза его сузились, он потёр голову почерневшей от копоти рукой и сказал: - Надо вспомнить…
Через несколько минут ребята уже торопились на заставу. Дело было такое, что надо было советоваться с Майоровым, Прыгуновым, а то и с Щербаковым.
Вечерело. На ясном ещё алом небе появились первые ранние звёзды.
Мышойкин оглядывался: вечером по таким зарослям он шёл впервые.
Вдруг в воздухе раздался протяжный мяукающий крик. Витя оглянулся, напрягся, а Алёша сказал:
- Не бойся. Это рысь, дура, орёт. Она сюда не ходит. Кабаны бывают. Вчера старшина Полтавский пристрелил здорового! Сою портил. Теперь заставу покормит - на полмесяца хватит!
Они выбрались на дорогу, прошли ещё с полкилометра и разом подались вперёд.
По алой, будто брусничной, дороге шагали двое пограничников, а рядом с ними шёл молодой стриженый парень в солдатской форме с чёрными стройбатовскими погонами.
- Я и сам к вам,-говорил парень,-Подрался с этим Мямлиным. Не хочу с ним в одном взводе служить. Я сам на заставу шёл, к вам проситься.
Но пограничники молчали.
Немного сзади них, чуть отстав, шёл старшина и отвечал:
- К нам так к нам. На заставе разберутся.
А сбоку с прыгающим рядом Ударом хмуро шагала Зина Поросюша.
После сегодняшнего разговора Зина не стала задерживаться ни на ребячьей заставе, ни с Ударом, а сразу отправилась в лес. В зарослях у ручья она искала тёмные тенистые места: вдруг да мелькнёт окружённый шестью острыми листками строгий стебель с горстью алых огоньков наверху.
Собирала она и цветы на могилу Пастухову, и вкусные ветки для олешка Борьки, который, приметив Зину, стучал копытцами не к кому-нибудь, а к ней.
Но первым делом она искала женьшень.
Зина прошла уже следовую площадку, вступила на тропу, по которой Прыгунов водил их к заставе, и стала вглядываться в тёмные уголки. Как вдруг у ручья, там, где любила сидеть, разглядывая забредшие в озерко облачка, она услышала лёгкий треск, потом всплеск, затаилась, притянула к себе притихшего Удара и увидела на камне человека в солдатской форме.
Он то озирался, то наклонялся и горстями плескал себе в лицо воду, будто долго бежал. Потом, хлебнув из ладони, утёрся рукавом, снова оглянулся и пошёл по их тропе.
Зина обмерла. Пугающий знобящий холодок прошёл по лопаткам, собрал её в твёрдый притихший камушек. Но тут же испуг отхлынул, и осталась только тревога: что делать? Человек-то чужой, оглядывается…