«И ведь правда занят выше головы, ни на что и ни на кого времени нет, но если очень надо — всегда находится…» — философски размышлял Сергей Петрович, собираясь на свидание с Дашей. Поразительное дело! На тётю Валю и дядю Лёню месяцами не удавалось выкроить времени, а тут — пожалуйста. Сколько угодно. Вот уж действительно — охота пуще неволи…

Даша ждала его у наконец-то открытого выхода на канал Грибоедова.

— Здравствуйте, Дашенька, — сказал Плещеев.

— Может, на «ты»? — улыбнулась девушка. — А то я на имя-отчество перейду!

— Хорошо, — согласился он и с удовольствием повторил: — Здравствуй!

— Привет, — ответила она. И, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.

От неё едва уловимо пахло дорогими французскими духами. И вся она была какая-то иная — в светлых узких брючках, в легкой шелковой блузке… Прозрачная, воздушная, неуловимая, как летнее облачко…

— Какая ты сегодня!.. — не смог сдержать восхищения Сергей (хотя и зарекался, ох зарекался делать комплименты… Чёрт за язык дёрнул!).

— Мы же на выставку собрались. Персональную, между прочим, не хухры-мухры. Ах, вернисаж, ах, вернисаж!..

— Какой портрет, какой пейзаж!.. А что по этому поводу великий Кант?..

— Он был солидарен с Козьмой Прутковым: «Нельзя объять необъятное». Дескать, стремиться к абсолюту, сиречь к овладению всеми сторонами человеческой деятельности, не только неправильно, но даже и пагубно. Кант, увы, живописи не понимал. Да ещё и теоретическую базу подвёл…

Сергей Петрович посмеялся, но потом прикусил язык, решив от греха подальше не упоминать не только Канта, но и вообще никого из философов. А то опять начнётся какая-нибудь трансцендентность с трансцендентальностью…

— Так куда стопы направляем? — уточнил он.

— Помещение Блоковской библиотеки. Невский, двадцать, — ответила Даша. — Там сегодня новая звезда восходит. По имени Виктор Ляпкало…

— Да? — невольно усомнился Плещеев. — И что, действительно хороший художник? Неужели ещё не перевелись?..

Даша пожала плечами:

— Так говорят… Сама я не видела…

Когда они подошли к зеленоватому зданию, где проходила выставка, Сергей обрадовался, что оставил машину на набережной канала — с парковкой здесь пришлось бы туго. Он даже удивился, что нашлось так много желающих посмотреть работы этого… как его… Ляпкало.

— Слушай, а он кто? — спросил Плещеев. — С такой-то фамилией?

Они подошли к входу на выставку. Сергей пропустил даму вперед, придерживая тяжёлую дверь, однако войти сразу за ней ему не удалось. Навстречу вывалилась развеселая компания, сама так и просившаяся на полотно. Две высокие стройные девицы, а посередине — толстенький мужичок, росточком им по плечо.

«И никаких комплексов…» — насмешливо подумал Плещеев.

Они с Дашей вошли в белый зал, где висели картины. Вокруг ходили сплошные знатоки живописи, а у стены на стуле сидел некто, и у него был вид мэтра, обозревающего плоды своего вдохновения, выставленные на потребу толпы.

Плещеев взглянул на ближайшее полотно и понял, что скоро сравняется с великим Кантом в непонимании живописи. По крайней мере, современной. Картина называлась «Полная женщина с оголённым торсом». И действительно, на зрителей смотрела кокетливая толстуха в голубых брюках. Её «оголённый торс» был поистине монументален. Обладательница этой роскоши победоносно взирала на зрителей, закинув руки за голову и восседая на плечах мужчины, который (должно быть, по контрасту) казался тщедушным и хрупким. Оставалось только гадать, как он под таким грузом вообще не отдал концы.

В мужчине без труда угадывался сам автор картины…

— Ну прям Рубенс, — сказал Сергей Петрович. — Тициан. Кто там ещё такими вдохновлялся?.. Бр-р…

На следующей картине та же женщина, но уже в платье и цветном платке, стояла возле стола. Рядом блестел пузатый самовар и были разложены всякие вкусности к чаю.

— Кустодиев, — сказала Даша. Повернулась к Плещееву и посмотрела ему в глаза: — А ты… какими вдохновляешься?

— А вот такими, как ты, — честно признался Плещеев. Даша ничего не ответила. На следующей картине был изображён алкоголик средних лет, почесывающий плечо.

Когда они вновь вышли на залитый солнцем Невский, Плещеев сказал:

— Я тебя подвезу.

Даша покачала головой.

— Не хочется домой… Такая погода… Может быть, погуляем?

Сергей Петрович Плещеев уже забыл, когда ему последний раз доводилось ГУЛЯТЬ. То есть ходить по улицам просто так, без особого дела.

— А что, — согласился он. — Можно!

И тут же подумал: «Господи, ну что я творю?.. Добром ведь не кончится…» И тем не менее он шёл рядом с Дашей. И ни на что не променял бы эти минуты.

Скоро они оказались у самого Адмиралтейства, в тенистом Александровском саду.

— В детстве мне жутко нравился памятник Пржевальскому, — сказала Даша. — Особенно верблюд. Так хотелось на него забраться, но няня не разрешала… Очень строгая была…

— Забирайся! — решительно огляделся Плещеев. — Няня не видит.

— Вот так и всегда, — она вздохнула как-то уж слишком тяжело. — Когда надо было, не пускали, а теперь…

— Что с тобой, Дашенька?

— Да так… А с чего бы мне веселиться? — спросила она вдруг очень серьезно и остановилась. — Что такого хорошего?..

— Хорошо уже то, что живёшь, — сказал Сергей Петрович. — Тем более ты… ведь всё при тебе. Красивая, без пяти минут кандидат…

— Забыл прибавить: квартира, дача в Токсове, дедушка-академик… — болезненно усмехнулась Даша и посмотрела ему в глаза. — Если бы ещё счастье… — внезапно задохнувшись, прошептала она. Отвернулась и быстро зашагала к памятнику великому русскому путешественнику.

Плещеев пошёл следом, мучительно подбирая слова.

— Будет и счастье, — не придумав ничего лучше, сказал он наконец. — Обязательно будет…

Даша молча села на скамейку. Плещеев устроился рядом. Ему смертельно хотелось сделать для нее что-то очень хорошее, чтобы она снова смеялась, чтобы перестала грустить. Он обнял её за плечи, и оказалось, что ей не хватало именно этого. Она вдруг повернулась — так, словно жестоко озябла и искала тепла, — тесно прижалась лицом к его плечу и замерла.

— Вот встретишь хорошего человека… — начал было Плещеев. И понял, что сморозил непоправимую глупость.

— А если я его уже встретила? — вдруг спросила Даша. Она подняла на него глаза, ставшие из голубых тёмно-серыми, и ничего не добавила, потому что больше не было нужды в словах.

«Господи, да что ж это!.. Люда!.. Люда?!» — ахнул про себя Плещеев, но было поздно. Его руки уже гладили её волосы, уже поднимали её лицо к своему. Он хотел дружески поцеловать Дашу в лоб, но почему-то не получилось: губы встретили губы.

Он хотел говорить, но она прошептала:

— Не надо… молчи… Я знаю, я всё знаю… И мне не нужно от тебя ничего… Ты только «прощай» мне не говори…