Я служил в Ле–Мане, когда мне пришлось разбираться с этим темным делом. Сарта — это немножко Корсика, с той лишь разницей, что вместо чести там главное — деньги.

Та же межклановая рознь, та же месть, лелеемая годами. Тот же обет молчания, и порой еще более стародавние, цепкие и дикие суеверия. Вот почему я не испытывал особого оптимизма, отправляясь в эту заброшенную сельскую местность, где только что убили Эмиля Сурлё. Я покинул Ле–Ман меньше часа назад, а впечатление создавалось, что находишься в дремучем лесу. Огромные сосновые боры, темные и сырые, заросли папоротника, ухабистые дороги, болота; птиц мало, природа враждебная, мрачная, и вдруг посреди поляны автомобиль, а внутри — тело. Жандармы ни к чему не притрагивались, потому что знали, что я скоро приеду, тем более что я приступил к расследованию с самого начала. Преступление налицо: заряд картечи пробил лобовое стекло и сразил Сурлё прямо в грудь. Он рухнул на руль, сраженный наповал. Машина сделала резкий поворот, затем остановилась поперек дороги с заглохшим двигателем.

— Выстрел из ружья произведен метров с десяти, — сказал бригадный комиссар. — Видите, дробью изрешетило весь бок машины.

Он провел меня за толстое дерево и показал гильзу из красного картона, которую я подобрал.

— Стрелявший находился здесь, — вернулся он к разговору. — Думаю, что он поджидал Сурлё, так как земля вся истоптана, как если бы долго ждали.

Действительно, виднелись довольно четкие, но запутанные следы. Скорее всего, на нем были резиновые сапоги с подошвой в клеточку. Все это нас не очень–то продвигало вперед.

— Расскажите мне о Сурлё.

— Их двое, — сказал комиссар, — Эмиль и Гастон. Это — Эмиль, старший.

— Чем он занимался?

— Торговал недвижимостью, а под этим здесь подразумевается многое. Конечно, он покупает и продает, но он также собирает арендную плату, получает комиссионные — короче, целая кухня…

— Богат?

— Говорят, да. Но никаких внешних признаков. Так обычно и бывает у людей его профессии из–за налоговой полиции.

— А его брат?

— Гастон владеет мукомольней чуть подальше. Тот тоже вполне обеспечен.

— Они ладили?

— Не то слово, неразлучны.

— Эмиль женат?

— Нет. Он жил как старый секач. Гастон женат. У него взрослый сын, сейчас служит.

— Вы предупредили его?

— Это как раз он обнаружил своего брата. У них общие дела: здесь полная мешанина в этой семье. Он вам объяснит лучше, чем я. К концу каждого месяца он приходил к Эмилю, когда тот возвращался из своих поездок. Они занимались своими подсчетами вдвоем.

— Но все–таки не среди леса!

— Нет, конечно. Мы находимся в двух шагах от усадьбы Эмиля.

Комиссар взял меня за руку и повлек к дорожке, которая виднелась чуть поодаль, между соснами. В глубине я обнаружил ограду и двускатную крышу здания, напоминавшего старинный замок.

— Это здесь, — сказал комиссар. — Эмиля застрелили, когда он сбавил скорость, чтобы повернуть.

— Если я правильно понимаю, его обокрали?

— Очевидно! Я не вижу его портфельчика. По словам Гастона, Эмиль складывал деньги своих клиентов в старенький портфельчик. Всего около четырех тысяч франков.

— А где он, Гастон?

— Поехал предупредить жену. Он вскоре вернется.

Рокот мотора вернул нас на поляну. Прибыл врач. Рукопожатия, привычные банальные фразы. Покуда он обследовал тело, я попытался не то чтобы определить, но приноровиться к задействованным лицам, обстоятельствам, месту происшествия. Городские преступления, да позволено мне будет сказать, подходят мне больше, чем эти преступления «на природе», их виновники располагают полной свободой, чтобы скрыться. Ружье, дробь, патрон!.. В местности, где все охотятся, я найду их повсюду — эти ружья, дробь и патроны даже того же самого калибра! Комиссар угадал мою растерянность и шепнул:

— Без сомнения, это Жюль стрелял.

— Жюль?

— Да, Марасэн. Из–за него одни неприятности. Он был егерем у графа Сен–Андре, а потом, после смерти своей жены, принялся пить. Графу пришлось его уволить, и Марасэн стал чем–то вроде дикаря. И это он, когда–то такой исполнительный и добросовестный, теперь промышляет браконьерством; при случае и стянет что по мелочи, а когда «под мухой», то способен на все. У него уже две судимости: одна за побои с увечьями, другая — за кражу. Я действительно не вижу никого другого, кто…

— Он далеко отсюда живет?

— Нет. Минут десять на вашей машине.

— Тогда поехали!

Марасэн потрошил кролика на маленьком дворике возле лачуги, где он жил. Впрочем, местечко очаровательное: много цветов, серебрящиеся на солнце тополя и в конце тропинки — темные воды Сарты, в которых отражаются коровы, пасущиеся вдоль берегов. Марасэн был одет в замшевую куртку, в глазах просвечивало безумие. Увидев нас, он осклабился.

— Покажи свое ружье, — сказал комиссар.

По его тыканью я определил степень падения этого человека. Марасэн движением подбородка указал нам на хижину. Я вошел за комиссаром. Ружье висело у очага.

Комиссар переломил стволы, вытащил два патрона из красного картона и понюхал оружие.

— Так и есть, — пробурчал он. — Мерзавец!

Не выпуская ружья, он ринулся во двор.

— Где ты спрятал деньги?

Тот преспокойно отделял шкуру кролика кончиком ножа.

— Хотел бы я иметь деньги, которые можно прятать, — сказал он.

— Вы знаете, что Эмиль Сурлё умер? — сказал я.

— А! Вот так новость!

— Он был убит выстрелом из ружья с час назад… Ружье, как ваше, и патроны, как ваши…

Я показал ему стреляную гильзу из красного картона, которую я подобрал за деревом.

— И твоим ружьем недавно пользовались! — крикнул комиссар.

— А чем я, как вы думаете, убил этого кролика? — спросил Марасэн по–прежнему невозмутимо–наглым тоном.

— Не надо горячиться, — сказал я. — Расскажите мне, что вы делали во второй половине дня.

— Так вот, я ушел часа в три. Переправился через реку, поднялся до Круа–де–Берже; там я застрелил кролика и вернулся через Катр–Шмэн.

— Признаешься! — воскликнул комиссар. — Именно там–то Сурлё и убили.

— Хотелось бы взглянуть на него, — не смущаясь, сказал Марасэн.

— Во что вы были обуты? — спросил я.

— Вы не охотник, — сказал он презрительно. — В сапоги, конечно.

— Где они?

— На кухне.

Они там и стояли. Старые резиновые сапоги с подошвой в клеточку.

— Да он издевается над нами, — негодовал комиссар. — Я забираю его.

— Подождите!

Я быстро обыскал кухню и комнату, служившую спальней.

— Время только теряете, — вновь заговорил комиссар. — Он мог спрятать деньги где угодно. Может, не у себя, а под каким–нибудь деревом.

Он рассуждал резонно. Марасэн — хитер и осторожен. Если он и виновен в преступлении, то принял меры предосторожности.

Я позволил комиссару действовать по его усмотрению. Марасэн не оказал никакого сопротивления. Он демонстрировал пренебрежительное равнодушие. А мне вспоминались некоторые выражения комиссара Мерлина, моего учителя. «Нажива, — частенько повторял он, — что это значит — нажива? Все может стать наживой. Но не только деньги надо принимать в расчет. Существуют и любовь, и ненависть, и ревность. Преступление затрагивает многие стороны!»

На поляне нас ожидал сюрприз. За время нашего отсутствия врач переместил тело и обнаружил портфельчик, который соскользнул под сиденье. В нем находилось три тысячи шестьсот пятьдесят франков.

— Это как раз та сумма, — сказал нам брат убитого, которой уже успел вернуться обратно.

Гастон Сурлё был низким, широкоплечим, в куртке на меху, но, несмотря на свой спортивный вид, морщинистым, усохшим, со слезящимися глазами, лицом походил на старика. Он смотрел на Марасэна с удивленным любопытством. Я обернулся к комиссару.

— Я полагаю, мы немного поторопились!..

Марасэн ухмыльнулся.

— Бросьте вы, господин инспектор. Я привыкший. В этом районе я в любом деле виноват!

Я обратился к Гастону Сурлё:

— В котором часу вы обнаружили труп брата?

— Чуть позже шести. Я услышал, как звонили к заутрене, в тот момент, когда входил в лес.

— Вскоре после совершения преступления, — вмешался врач.

Марасэн слушал; его сжатые губы, казалось, сдерживали улыбку. Он, наверное, радовался нашему полному провалу. Я отвел комиссара в сторону.

— Если хотите, считайте его подозреваемым, но отпустите. В любом случае далеко он не уйдет.

— Коли это не он, так, значит, Бурса, — сказал комиссар, казавшийся ужасно расстроенным.

— А это кто такой?

— Клеман Бурса? Это двоюродный брат Сурлё.

Забавный он был, этот комиссар. Он изучил район как свои пять пальцев, знал все семейные секреты, все сплетни. В целом он являл собой общественное мнение кантона, замкнувшегося на своих пересудах и обидах. Мне оставалось лишь слушать.

— Любой вам скажет, что Бурса и Сурлё были на ножах. О, это давняя история. Их дед был очень богат. Именно Эмиль Сурлё ухаживал за ним. Он взял его к себе, потому что жена Бурса не хотела держать старика у себя. Похоже, что тот не всегда вел себя подобающим образом. Ну а потом, когда дед умер, обнаружилось, что наследство не такое уж богатое. Бурса остался при своем мнении, что два братца наложили руку на большую часть состояния.

— Удивительно мне это! Земли, ценности!..

Комиссар улыбнулся.

— Вы их не знаете, этих местных! Старик слыл недоверчивым. Конечно, как и все, он имел недвижимость. Но всю наличность держал в золоте. У всех у них в углу припрятаны денежки в чулке. Вы же понимаете, политическая ситуация может измениться. А золото, оно не обесценивается. И спрятать легко! А еще легче скрыть от наследников. Бурса подал в суд и проиграл как раз накануне войны. Во время оккупации он попытался добиться ареста Сурлё. Ими обоими заинтересовались. Но доказательств никаких. Потом у Эмиля произошел какой–то таинственный пожар… Он возбудил дело. Расследование ничего не дало. Я опускаю все остальное: высказывания, угрозы. Бурса, у которого голова горячая и который любит заложить за воротник, поносит своих кузенов на чем свет стоит. О Сурлё говорят, что он представляет угрозу для общества.

— Чем он занимается, этот Бурса?

— У него лесопилка, и дела идут сносно.

— Далеко?

— Нет. Здесь рядом. Кладите километров шесть лесом.

— Он охотится?

— Само собой. Тем более что в этом году много кроликов. Эпидемия, похоже, закончилась.

— И вы полагаете, что…

— Столкнись они лицом к лицу, ничего удивительного в этом бы не было.

— Но способен ли Бурса выслеживать Сурлё, поджидать его?

— Ну! Поди узнай, что кроется у людей в башке!..

День уже клонился к закату. Я немного замерз и устал от всех этих сплетен. Эти Сурлё, Бурса были мне так же чужды, как аборигены Патагонии. К хулиганью я знал с какой стороны подходить. Этого Марасэна я прекрасно понимал. И тот меня, должно быть, тоже. Но прочие — нет, в самом деле, они меня не интересовали. Я свел до минимума формальности. Мне не терпелось вернуться. И все же эти вечера в Ле–Мане!..

На следующий день я отправился на лесопилку. Бурса мой визит, казалось, не удивил. У меня даже сложилось впечатление, что он ждал меня, так как на углу его письменного стола стояли стаканы и бутылка кальвадоса. Он походил на норманна. Высокий, со светлыми волосами, тонкими, как у женщины. Глаза голубые, невыразительные. Кожа, выдубленная на открытом воздухе. Голос могучий. Чем–то он напоминал помещика, а чем–то — скотопромышленника. Повсюду стояла золотая пыль, подобная той, что бывает от зерна во время обмолота, а пилы звенели настолько пронзительно, что приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Я согласился выпить. Бурса сразу же перешел в наступление.

— Не знаю, что вам про меня наговорили, — сказал он, — но догадываюсь. Так вот, можете им передать, что я никакого отношения к смерти Эмиля не имею. И жалею об этом, потому что он был дрянью. Свое состояние он заработал на моем горбу, потому что, не отбери он у меня мою долю наследства, чтобы встать на ноги, он и по сей день щелкал бы зубами с голоду.

Я его именно таким себе и представлял. Так что я слушал его с тем удовольствием, которое бывает у автора, повстречавшего в точности своего персонажа. Затем я попросил показать его ружье. Само собой разумеется, что он использовал те же патроны и ту же дробь, что и Марасэн. Но это объяснялось просто, поскольку все охотники в кантоне выслеживали одну и ту же дичь и имели одного и того же поставщика боеприпасов. То же самое и с сапогами.

— Где вы находились вчера во второй половине дня между пятью и шестью часами?

Он ждал этого вопроса, так как у него имелось алиби. Накануне он отправился проверить вырубки. Ружье он прихватил с собой. «С ружьем как–то веселее. Даже если не охотишься! Смело посматриваешь вокруг. Больше вкуса к жизни!..» Он встретил лесников и некоторое время провел с ними. Их фамилии он мне назвал.

— Вы знаете Марасэна?

— Естественно. Проходимец… Если кто и способен на все, так это он!

Мне пришла мысль, что, возможно, Бурса и Марасэн… Но можно ли представить себе Бурса, который платит Марасэну, чтобы тот избавил его от Эмиля Сурлё? Но я помнил лицо Марасэна. Никогда бы Бурса не совершил опрометчивого шага, чудовищной глупости, отдавшись на милость такого человека, как Марасэн. Нет! Версия никчемная. Но тогда на чем остановиться?

Какое–то время я еще поболтал с Бурса. Уходя от него, я поговорил с лесорубами, которые подтвердили его показания. Могли ли они действовать заодно? Конечно, я решил обязательно установить за ними наблюдение, но в глубине души знал, что они искренни. Тогда я расширил круг своих поисков и за несколько дней перевидал всех тех, у кого мог быть повод для убийства Эмиля Сурлё. Я пришел к выводу, что Марасэн и Бурса оставались единственными подозреваемыми. К сожалению…

У Марасэна никакого алиби, но и никаких мотивов, поскольку он не крал. Бурса, так у того имелись мотивы — месть, но у него же имелось и алиби. Один убил бы без причины. Другой причину имел, но убить не мог. Моя задача казалась заведомо неразрешимой.

«Когда задача поставлена правильно, она уже, считай, решена», — говаривал мне когда–то комиссар Мерлин. Задача–то поставлена правильно, это ясно. Тем не менее решение пришло ко мне лишь несколькими днями позже.

Поскольку только Марасэн мог убить Эмиля Сурлё, то именно он и являлся убийцей. Раз он не мог иметь иного побудительного мотива, нежели кража, так, значит, он наверняка украл содержимое портфельчика. Тем не менее деньги нашлись. А это значило, что кто–то их туда обратно положил. Кто?.. Очевидно, первый, явившийся на место преступления, — Гастон Сурлё. Почему?.. Потому что он с первого же момента понял, что наконец–то у него есть возможность покончить со своим старым врагом Клеманом Бурса. Устранив кражу, которую он немедленно обнаружил, Гастон обставил убийство своего брата как преступление из мести. Бурса, конечно, обвинили бы, или, по крайней мере, ему пришлось бы покинуть кантон. Поэтому–то Гастон отправился к себе, чтобы прихватить три тысячи шестьсот пятьдесят франков и запихнуть их в портфельчик. Три тысячи шестьсот пятьдесят франков! По этому штриху можно измерить степень ненависти Гастона! Но и коварства — тоже! Он хорошо знал Марасэна, в котором мгновенно угадал виновного. Он понимал, что тот припрятал деньги в укромном месте. Он также понимал — любопытная подробность, — что будет наследником своего брата и таким образом три тысячи шестьсот пятьдесят франков в конце концов вернутся к нему!

Марасэн так и не признался. Лишь случайность сделала нас обладателями украденных денег. Он запрятал их в металлическую банку, которую, в свою очередь, вложил в садок для рыбной ловли, погруженный в воды Сарты среди линей и щук.

А Гастона обвинили в оскорблении должностных лиц и преступных махинациях. Он решил игнорировать общественное мнение. Однажды его нашли с веревкой на шее.