Бригадный комиссар Мерлин, который–то и научил меня работать, помнится, говаривал: «Простых дел не существует. Когда сразу все понятно, это означает, что не понятно ничего!» В справедливости его высказывания, над которым я и сотрудники моего возраста нередко посмеивались, мне пришлось убедиться в самом начале своей карьеры. В то время я был в Морлэксе. (Я основательно поколесил по провинции, прежде чем получить звание комиссара и сменить Мерлина, чтобы в свою очередь повторять подчиненным: «Простых дел не существует» и так далее. Но это уже другая история.)

Так вот, однажды в субботу где–то в конце августа, когда отдыхающие собирают свои чемоданы и наглухо заколачивают ставни на виллах, на своем письменном столе я обнаружил записку: меня просили срочно приехать в Локирек, где только что обнаружили тело парижского коммерсанта Кристиана Урмона. Несчастный был убит выстрелом из револьвера.

В Локирек я отправился охотно. Преступление, конечно, возбудило мое любопытство, но я так люблю этот городок, что надеялся выкроить несколько минут и побродить по берегу. Я тогда увлекался цветными фотографиями и, как только у меня появлялось свободное время, мог обежать всю округу в поисках какой–нибудь старой церкви или придорожного распятия. Потому–то и фамилия Урмон мне что–то напомнила. Я купил свой фотоаппарат в Париже и спрашивал себя, не в магазине ли Урмона? Короче, сорока пятью минутами позже я выходил из машины перед мэрией, где меня поджидал сержант Ле Галло, один из лучших здешних удильщиков лаврака.

— Как дела, шеф?.. Уровень воды достаточный?

— Эх, немного бы времени! — ответил он. — Высота прилива достигла отметки сто десять, представляете! Но со всем тем, что у нас происходит…

Он выглядел взволнованным.

— Этот Урмон, не он ли держит большой магазин оптической аппаратуры на бульваре Сен–Жермен?

— Да, он, — подтвердил Ле Галло. — Вы с ним знакомы?

— Немного… Где тело?

— Его временно положили сюда.

Меня проводили куда–то вроде прачечной, где я нашел врача и мэра. Рукопожатия, обмен незначащими фразами — все как обычно. Тело лежало на столе; казалось, Кристиан Урмон спал. Он был хорошо сложен и за несколько недель, проведенных в отпуске, успел загореть; лицо красивое и энергичное. На нем были лишь белые плавки и легкий халатик, голубой цвет которого мне показался ярковатым. К икрам и рукам прилип песок.

— Пуля попала прямо в сердце, — заметил врач. — Сначала она пробила халат.

Он указал мне на маленькую дырочку, как от пробойника.

— Ткань не обожжена, — продолжил он. — Выстрел произведен с небольшого расстояния. Смерть наступила мгновенно.

— Полагаю, пуля не прошла насквозь?

— Нет.

— Оружие нашли?

— Нет.

— Никто не слышал выстрела?

— Нет.

— Какими данными мы располагаем?

Информацию предоставил мне мэр — подтянутый мужчина, похожий на учителя на пенсии, явно потрясенный случившимся. Тревогу поднял рано утром, около половины восьмого, ловец крабов. Он обнаружил Кристиана Урмона за скалами. Мэр, хорошо знавший Урмона, сразу же побежал на виллу сообщить близким. Госпожа Урмон еще спала, а Роже, младший брат Кристиана, только что встал. Он взял на себя труд поведать о несчастье невестке.

— Это было ужасно, — сказал мэр. — Тем более что несчастная женщина не очень хорошо себя чувствовала!.. Проходите в кабинет. Я сейчас попрошу принести кофе.

Врач, извинившись, откланялся. Я охотно проследовал за господином Рузиком, который вынул из шкафа бутылку кальвадоса и две рюмки, покуда пожилая женщина в чепчике занималась кофе.

— Вы кого–нибудь подозреваете? — спросил я по обыкновению.

— Нет никого, кто бы мог желать зла мсье Урмону, — сказал Рузик. — Вот уже десять лет, как он проводит здесь свой отпуск. К нему относятся с большим почтением.

— Сколько ему лет? Около сорока?

— Сорок два года.

— Дети есть?

— Нет. Я даже думаю, что из–за этого жена его редко появлялась на людях. Здесь ведь полно ребятишек… Она предпочитала оставаться дома. Они живут в «Гелиополисе», большой вилле на мысу, сад ее тянется до самого побережья. У них своя лестница, которая ведет прямо на пляж. Каждое утро спозаранок мсье Урмон ходил купаться. Его иногда встречали в одном халате, когда он возвращался к себе. Преступник поджидал его за скалами и внезапно выстрелил.

— Расскажите мне о его брате.

— Роже?.. А! Ну он совсем другой!

Мэр чокнулся со мной и отпил глоток водки.

— Хороша, а?.. Я получаю ее из Лизьё… Один из моих давнишних учеников балует меня… Роже Урмон… у него были крупные неприятности. Он архитектор и оказался замешанным в одно дело, связанное со строительством домов в Тулоне. Один нотариус, Бенальди, подал жалобу… Но Роже Урмон в конце концов доказал свою непричастность, и нотариусу отказали в возбуждении дела… Во всяком случае, Роже Урмон разорился. Говорят, что деньги он взял в долг у брата… Я повторяю вам то, что слышал… Меня это не касается.

Но глаза его поблескивали.

— Сам–то уверен, что вокруг него сплошные друзья, — добавил он. — Ваше здоровье!

Я покинул его и отправился в путь к мысу, докуривая сигарету. Море отдавалось в скалах сильным шумом. На открытом месте оно казалось темно–синим в мутном свете. Я замечтался… Сперва навести справки о Роже… Это легко… Проверить также материальное положение умершего… И затем распорядиться поискать оружие… Может быть, оно было выброшено в море, но после такого высокого прилива море, возможно, отступит далеко от берега… Я оказался перед виллой — большим домом из гранитных блоков со светлыми швами из цемента. Красивое жилище, чуть мрачноватое. Открыл мне Роже Урмон. Я признал его с первого же взгляда, настолько походил он на брата. Такое же красивое лицо, такое же телосложение, такие же короткие волосы, чуть отливавшие рыжиной на висках. Только, пожалуй, немного худее. Он провел меня в гостиную с видом на бухту. Несмотря на тик, который время от времени подергивал уголок его рта, он, казалось, вполне владел собой,

— Я уже все рассказал, — проговорил он. — Не понимаю… Вчера вечером мой брат выглядел так же, как обычно. Мы поиграли в пинг–понг. Уверяю вас, ничто не предвещало…

Я дал ему высказаться. Он рассказал об их житье–бытье втроем, их развлечениях, прогулках, напрасно пытаясь найти хоть что–то, способное объяснить трагедию.

— Мы были очень близки, — заключил он.

Я протянул ему сигареты. Он рассеянно взял одну, поискал зажигалку в карманах брюк.

— Извините, — сказал он. — Вижу, что сегодня утром надел брюки Кристиана. Знаете, все, что подходило одному, годилось и другому…

Я предложил ему огня.

— Как отреагировала мадам Урмон? — спросил я.

— Плохо… Очень плохо… Она, должно быть, пошла наверх прилечь…

— Нельзя ли мне ее увидеть?

— Если хотите… но она знает не больше моего…

Он провел меня на второй этаж и открыл дверь спальни.

— Сандрина, — сказал он, — посетитель… Он не долго пробудет… Надо же помочь полиции.

Она лежала мертвенно–бледная, губы серые, глаза лихорадочно воспалены. Она выглядела очень молодо. Я по–чему–то готовился увидеть красивую женщину. Она же была скорее некрасива. Слишком большой рот, слишком длинный нос. Я допрашивал жену Урмона главным образом, чтобы услышать ее голос. Я придаю большое значение голосам. Ее голос дрожал, звучал угрюмо.

— Какая она обычно? — спросил я у Роже, когда мы вышли. — Жизнерадостная? Косметикой пользуется? Танцует?

— Нет… Она жалуется на самочувствие, причем неизвестно, что с ней. Обращались ко многим врачам. Одни винят печень, другие — нервы.

— Сколько ей лет?

— Тридцать один год. Но можно дать и восемнадцать. Она всегда выглядела девочкой.

— Могу я взглянуть?

— Пожалуйста.

Я прошел через шикарно обставленный холл.

— Они ладили друг с другом?

— Жили душа в душу.

Мы спустились в сад. Шезлонги располагались вокруг стола, на котором валялись ракетки для пинг–понга. Пляжный халат сброшен на землю у куста. Роже подобрал его.

— Бедный Кристиан! — сказал он. — Он все терял. Вот его халат.

— Но тогда тот другой, голубой, в котором его нашли сегодня утром, чей он?

— Мой, естественно. Он никогда не утруждал себя поисками. Брал, что попадало под руку.

Мы прошли до лестницы, ведущей к пляжу.

— Кто занимается домом?

— Мари, — сказал он, — старушка из Локирека, которая приходит заниматься хозяйством, мыть посуду, иногда готовит.

Роже Урмон указал мне на бесформенное нагромождение глыб.

— Там, вон за тем валуном… Утром, когда Кристиан спускался вниз, здесь никого не бывает.

— А вы что, тоже купаетесь?

— Да, но значительно позже. Меня присутствие людей не смущает.

Мы обошли вокруг груды камней. На земле не осталось никаких следов. Я протянул руку.

— С виллы, вон там, вдали, можно видеть место, где мы находимся?

Роже застыл в нерешительности.

— Это вилла Депаров. С этой стороны дома окон нет.

— Совершенно верно. Теперь я хотел бы выслушать Мари. Прошу прощения, но лучше бы вам не присутствовать при разговоре. Она, наверное, не осмелится говорить при вас откровенно.

В ожидании ее прихода я начал расставлять по местам свои персонажи, всячески избегая каких–либо предположений. Правда, у меня уже сложилось одно… Мари появилась, вытирая ладони о край передника. Начиная с определенного возраста мужчины и женщины на этом суровом, обвеваемом всеми ветрами побережье становятся одинаково похожи на этаких «морских волков»: обветренные щеки, глубоко изрезанные морщинами, кустистые брови, нависающие над серыми глазами. Кажется, она меня побаивалась… Мой первый вопрос удивил ее. Я спросил ее, много ли парижан в Локиреке. Для нее любой нездешний неизбежно являлся парижанином.

— Достаточно, — сказала она. — Они еще не все разъехались.

— А не попадался ли вам в последнее время кто–ни–будь из них, прогуливающийся вокруг виллы и как бы разглядывающий ее?

— Вы хотите сказать, зевак?

— Да, пожалуй.

— В них недостатка нет. Это самый красивый дом на побережье.

Мне предстояло немало хлопот. Я напрямик спросил ее о Кристиане Урмоне. Многих ли людей он посещал в Локиреке? Случалось ли ему выходить из дому одному? А поздно возвращаться? Была ли у него какая–нибудь подружка?

— Только не у него!

Ответ буквально вырвался у нее. Я сразу же начал напирать.

— В полиции нам все известно… Все эти вопросы, чтобы быть уверенным, что вы говорите правду… Послушайте, как ее зовут?

— Это мадам Депар.

— Правильно, — авторитетно заверил я.

— Он виделся с ней каждое утро… Говорил, что ходит купаться, но…

— И давно это началось?

— С прошлого года.

— Мадам Урмон была в курсе?

— О нет! Несчастная женщина! Она бы умерла, узнай она правду!

Я отправил ее и вновь принялся за Роже. Поначалу он хотел все отрицать, затем пригрозил выгнать старую служанку. Наконец он сдался. Да, его брату свойственна одна слабость.

— Господин инспектор, надо же его понять… Сандрина так и осталась маленькой девочкой. Мы ее очень любим. Я так пошел бы за ней в огонь! Когда для меня настали трудные времена — вы, конечно, уже наслышаны, — так это она помогла мне. Брата моего пришлось бы упрашивать, а она тут же выдала необходимую мне сумму… Это чудесный друг.

— Но, возможно, не совсем еще женщина?

— Все женщины становятся в один прекрасный день настоящими, если от них этого ждут! Но Кристиан всегда торопился, внимания никакого не проявлял…

— А ваша невестка ничего не подозревала?

— Нет. Она слепо обожала Кристиана… Я делал со своей стороны все, чтобы она не знала. Кристиан пообещал мне, что скоро порвет эту связь.

— Что вы знаете о мсье Депаре?

От Роже я узнал, что Депар руководил сетью прачечных в Париже. Это серьезно поставленное дело поглощало все его время. Он приезжал в Локирек в конце недели. Сходил с поезда в Плуаре, брал свою машину из гаража напротив вокзала. Обратно уезжал в воскресенье вечером.

— Что он собой представляет?

— Пятьдесят лет, толстый, довольно вульгарный.

— А она?

— Светская львица.

Я пообещал Роже держать его в курсе дела и сохранить в тайне, до получения нового распоряжения, любовную связь его брата. Затем я отправился к Депарам. Их вилла, как и «Гелиополис», выходила прямо на пляж, что было очень удобно для Кристиана Урмона. Меня провела внутрь развязная девица, которая сообщила обо мне госпоже Депар. Роже не солгал. Блондинка, высокая, сильно накрашенная, глаза ее смотрели вызывающе и немного угрюмо. У нее были сильно выпуклые глаза восточной дивы и страстный рот. Я бы спокойно мог представить ее певицей. Урмон, должно быть, не много для нее значил. Естественно, она уже знала о трагедии, но сохраняла самообладание без малейшей примеси враждебности. Я сказал ей, что посвящен в ее тайну. Она нисколько не смутилась и почувствовала, насколько это меня удивило.

— Наша связь закончилась, — сказала она.

— Почему?

— Я ему не игрушка, эдакий легкий флирт на отдыхе… Кристиан хотел сохранить нас обеих, понимаете?.. У него не хватало смелости выбрать. Он явно хотел, чтобы вместо него этот выбор сделала я.

— Как раз в это утро и…

— Да, и произошло объяснение.

Хотя она делала над собой усилие, голос предательски задрожал. Разрыв произошел, наверное, куда более мучительно, чем она хотела бы признаться.

— А ваш муж?

— Что мой муж?

По ее лицу прошла как бы волна ненависти.

— Он только что приехал с кучей бумаг, как всегда. Он ничего не видит, ничего не слышит. Занимается счетами.

— Кристиан Урмон… был ли он человеком, способным убить себя?

Она разразилась горьким смехом.

— Мужчины все об этом подумывают, — сказала она. — Из тщеславия. Но предпочитают откладывать это на завтра!

В случае самоубийства разве не нашли бы револьвер? Я задал ей еще несколько вопросов. В своей сдерживаемой ярости она производила впечатление. Я не считал нужным беспокоить Депара. Времени хватало. Скоро полдень. Я откланялся и возвратился в мэрию, откуда позвонил в гараж. Да, мсье Депар прибыл поездом в шесть тридцать. Он задержался в гараже, чтобы проверить зажигание. Он отправился вскоре после восьми часов. Это ставило его вне подозрений. Впрочем, всерьез я никогда его не подозревал.

Я прошел до табачного магазинчика, чтобы пополнить запас «Голуаза», потом вернулся на пляж со стороны камней. Я заметил жандармов, которые обшаривали лужи воды, приподнимали длинные космы водорослей. Море обнажало черные, маслянистые камушки, которые сверкали повсюду, насколько хватало глаз. Запах отлива всегда приводит меня в волнение. Я медленно шел по сырому песку.

Один жандарм выпрямился и что–то крикнул. Я подбежал. Он держал револьвер. Я осторожно взял его, но он был покрыт песком и илом. И речи не могло быть, чтобы обнаружились отпечатки пальцев. Я вытащил обойму и вздрогнул: не хватало двух пуль. Две пули!.. Почему две?..

Нет, не умозаключение позволило мне найти решение. Теперь, конечно, по зрелом размышлении я говорю себе, что если кто–нибудь захотел бы убить Роже Урмона, а не Кристиана, то с первого же выстрела заметил свою ошибку и не повторил бы ее. Значит, целились именно в Кристиана. Но кто же мог так сильно не любить Кристиана Урмона? Депар? У него алиби. Мадам Депар? Она бы выстрелила один раз. Не два… Так что… Но в тот момент я не действовал методом исключения. Передо мной вновь возникла хрупкая Сандрина, нелюбимая, ревнивая, слишком чувствительная, чтобы не понять, что что–то происходит, что ее муж слишком занят, слишком рассеян… Эти утренние отлучки не могли казаться ей естественными. Возможно, однажды она проследила? Она в отчаянии. Почему ей всегда оставаться в жертвах? Приходит такой момент, когда возмущение ослепляет. Она берет револьвер из какого–нибудь комода, где он, должно быть, пролежал не один год. Она поджидает Кристиана, который в то утро даже не подумал захватить с собой купальный халат. Она убивает его, затем решает донести на себя. Но Роже ее останавливает. Он хочет избежать скандала. Он любит свою невестку, обязан ей многим. И он устраивает представление: выпускает пулю в свой собственный халат на уровне сердца, облачает в него тело и выбрасывает револьвер, забыв, что море может отступить намного дальше, чем обыкновенно. План представлялся безупречным. Если бы оружия не нашли, я конечно же подумал бы, что Кристиана убили вместо брата, и у меня не возникло бы никакого основания подозревать Сандрину. Действительно, когда сразу все понятно, то не понятно ничего.

Сандрину оправдали. Я узнал, что она вышла замуж на Роже. Однако не останется ли между ними навсегда воспоминание о голубом халате?