Санджайя сказал^{97}: «И как только стемнело,

И поле сражения скрылось всецело,

Увидел Юдхиштхира сумрак беззвездный,

Увидел, что Бхишма преследует грозный

Владельцев его колесниц средь потемок,

Увидел, о Бхараты славный потомок,

Что войско, оружие бросив, не бьется,

А в страхе бежит от того полководца,

Что сóмакам трепет внушил грознолицый:

Они повернули свои колесницы.

Подумав, Юдхиштхира принял решенье:

«Отступим, в бою потерпев пораженье».

И в этот же час, о властитель державы,

Войска отвели и твои кауравы,

И воины стали на отдых желанный,

Чтоб зажили за ночь тяжелые раны.

Пандавы не спали: в душе у них смута,

Измучил их Бхишма, воюющий люто,

А Бхишму, дивясь его доблестной силе,

Твои сыновья в это время почтили.

Так было, — и тьма наступила ночная,

Рассудок всех тварей земных затемняя.

Пред ликом той тьмы, ненавистницы света,

Пандавы с друзьями сошлись для совета.

Юдхиштхира Кришне сказал поздней ночью:

«Я мужество Бхишмы увидел воочью.

Он войско мое и мертвит и кровавит:

Так слон тростниковые заросли давит.

Смертельно он войско мое поражает:

Так пламя сухую траву пожирает.

На Бхишму, разящего нас, погляди ты:

Он страшен, как Такшáка, змей ядовитый!

Бывает, что трудно в сражении Яме,

Трепещет и Индра, играя громами,

А с ним — и Кубéра, сокровищ владетель,

Вару́на, владетель раскинутых петель:

Все боги познали в бою униженье, —

Один только Бхишма всесилен в сраженье!

Со мною связал себя Бхишма обетом:

«Попросишь — всегда помогу я советом,

Но в сече, — какая бы ни была, — всюду

Сражаться для блага Дуръйодханы буду».

Так пусть он поведает, — нам во спасенье, —

Как можем его уничтожить в сраженье.

О Кришна, могучий блюститель завета,

Пойдем и попросим у Бхишмы совета.

Услышим благие, полезные речи:

Как скажет мне Бхишма, так сделаю в сече.

Губительный в битве, он помыслом кроток,

Как добрый отец, нас взрастил он, сироток…

О воинский долг, ты проклятья достоин:

Убийцей отца должен сделаться воин!»^{98}

Ответствовал Кришна: «О Правды Основа!^{99}

Люблю я тобой изреченное слово!

Пойдем — и да Бхишма найти нам поможет

То средство, что в битве его уничтожит!»

Приняв на совете такое решенье,

Оставив доспехи и вооруженье,

Пять братьев-пандавов с блистающим Кришной

Отправились к Бхишме тропою неслышной.

Пред Бхишмой склонились они, почитая

Того, чья всесильна отвага святая,

Опоры ища у него и защиты, —

И так их приветствовал муж знаменитый:

«О Кришна, не знающий лицеприятства!

О Арджуна, Завоеватель Богатства!

Сын Долга Юдхиштхира, и Бхимасена,

И два близнеца, чье бесстрашье бесценно!

Для вашего блага что сделать мне надо?

Для вас потрудиться — всегда мне отрада!»

Промолвил Сын Долга, познавший мытарства:

«О, как нам опять обрести свое царство!

О, как победить, — помоги нам советом, —

Но подданных не истребляя при этом!

Скажи нам, лишь правде избравший служенье:

Как можем тебя уничтожить в сраженье?

Средь множества стрел и окутанный дымом,

Всегда остаешься ты неуязвимым.

Нет слабого места в тебе, — так поведай:

Как битву с тобою закончить победой?»

Ответствовал отпрыск Реки и Шантану:

«От вас, о пандавы, скрывать я не стану,

Воистину вам говорю: во вселенной

Никто не сильней меня силой военной.

Ты прав, утверждая, что даже и боги,

Ведомые Индрою и при подмоге

Бесовской, как только нагрянут войною, —

Бессильны окажутся передо мною.

Покуда со мною мой лук, — я спокоен:

В бою ни один не сразит меня воин,

Но если оружья лишусь боевого,

Я быструю смерть обрету от любого.

Кончаю всегда с неприятелем сечу,

Как только я признак дурной запримечу:

Оружье ли выпадет; будут ли сбиты

Доспехи и знамя; пощады, защиты

Попросит ли недруг испуганным взглядом;

Окажется ль слабая женщина рядом,

Иль женское имя носящий мужчина,

Иль муж, одного лишь имеющий сына, —

При этих приметах неблагоприятных

Я битв не желаю и подвигов ратных.

Есть в войске твоем властелин колесницы,

Отважный владетель могучей десницы,

Шикхáндин, что в битве крушит все преграды, —

Родившийся девочкой отпрыск Друпады.

Сменил он свой пол, — нам известна причина, —

А все же был женщиной этот мужчина.

Пусть Арджуна двинется бранной тропою,

Поставив Шикхандина^{100} перед собою.

При этой неблагоприятной примете

Из лука стрелять я не стану, о дети.

Тогда-то пусть Арджуна, мощный и смелый,

Вонзит в мое тело смертельные стрелы.

Лишь двое меня уничтожить способны:

То Кришна и Арджуна богоподобный.

Пусть Арджуна, воин с великой судьбою,

Поставив Шикхандина перед собою,

Повергнет меня: ты совету последуй

И в царство свое возвратишься с победой.

Увидишь ты снова свое возвышенье,

Разбив сыновей Дхритараштры в сраженье».

Почтительно воины с Бхишмой простились,

Воздав ему славу, назад воротились».

«Построилось войско Юдхиштхиры к бою.

Поставив Шикхандина перед собою,

Напали пандавы на Бхишму седого,

Разили воителя снова и снова

Секирой, и палицей, и булавою,

И дротиками, и стрелой боевою.

Вот эта стрела — с золотым опереньем,

Вот эта — страшна своим мощным пареньем,

А эти похожи на зубы теленка,

А эти, пылая, несутся вдогонку,

А эти — всех прочих острее, длиннее,

Ты скажешь: то кожу сменившие змеи!

Но, кровью облитый, страдая от боли,

Сын Ганги не бросил военное поле.

Зажглись его стрелы, как молний зарницы,

И громом был грохот его колесницы,

А лук — словно огнь, в бранной сече добытый:

Служил ему топливом каждый убитый,

Как вихрь, раздувающий пламя, — секира,

А сам он — как пламя в день гибели мира!^{101}

Он гнал колесницы врага, всемогущий,

И вдруг появлялся в их скачущей гуще.

Казалось, как ветер сейчас он взовьется!

Он вражеских войск обошел полководца^{102}

И вторгся, стремительный, в их середину,

И громом колес он наполнил равнину,

И воины в страхе на Бхишму глядели,

И волосы дыбом вздымались на теле.^{103}

Иль то небожители, гордо нагрянув,

Теснят ошалелую рать великанов?^{104}

Шикхандин метнул в него острые стрелы, —

И лук потерял богатырь поседелый,

Упали при новом воинственном кличе

И знамя его, и его колесничий.

Лук более мощный схватил он, великий

Сын Ганги, но Арджуна Багряноликий^{105}

Метнул три стрелы, запылавших багрово.

Тут Бхишма лишился и лука второго.

Сын Ганги все время менял свои луки,

Но Арджуна, этот Левша Сильнорукий,

Исполненный силы и удали ратной,

Оружье его разбивал многократно.

А Бхишма, сражением тем изнуренный,

Облизывал рта уголки, разъяренный.

Он дротик схватил, что сразил бы и скалы,

Метнул его в Арджуну воин усталый.

Сверкал, словно молния, дротик летучий,

Но Арджуны стрелы нахлынули тучей, —

Сильнейшего из венценосных потомков^{106}

Пять стрел полетело, и на пять обломков

Был дротик разбит. Иль сквозь тучи пробилась —

И молния на пять частей раздробилась?

Держав покоритель, чьи подвиги громки,

Разгневанный Бхишма взглянул на обломки,

Подумал: «В душе моей горечь и мука,

Но я бы сразил из единого лука

Всех братьев-пандавов стрелой своей скорой,

Не сделайся Кришна пандавам опорой!

На них не пойду я отныне войною,

Подвигнут на это причиной двойною:

Отважных пандавов убить невозможно,

К тому же обличье Шикхандина ложно, —

Хотя он считается доблестным мужем,

Мы женскую сущность его обнаружим!

Когда-то Сатьявати, дочь рыболова,

Взял в жены Шантану — и молвил мне слово:

«Ты сам изберешь себе, сын мой, кончину,

Ты сам своей смерти назначишь годину.

Как видно, в сей жизни достиг я предела,

И смерти моей, видно, время приспело».

От стрел не искал уже Бхишма защиты,

Сквозь щит и броню многократно пробитый.

Шикхандин, порывистый в схватках и спорах,

В грудь Бхишмы метнул девять стрел златоперых,

Но Бхишма не дрогнул: спокойна вершина,

Хотя у подножья трясется равнина!

С усмешкою Арджуна, в битвах счастливый,

Из лука метнул двадцать стрел, из Гандивы,

В противнике двадцать пробил он отверстий,

Но Бхишма не дрогнул, исполненный чести,

Не дрогнул, хоть хлынула кровь из отверстий,

И стрел оперенных вошло в него двести!

Обрушило полчище воинов стрелы,

Но Бхишма, израненный и ослабелый,

Стоял, не колеблясь, как мира основа.

И Арджуна, яростью движимый, снова

Шикхандина перед собою поставил,

Стрелу в престарелого Бхишму направил,

Разбил его лук, удивлявший величьем,

Свалил его знамя совместно с возничим.

Почувствовал Бхишма погибели холод,

Лук более мощный схватил, но расколот

И этот был острой стрелой на три части…

Потребно ли Бхишме военное счастье?

Не луков, а жертв он свершал приношенье,

От Арджуны не защищаясь в сраженье!

Надел новый щит, новый меч обнажил он.

«Победу иль смерть обрету!» — порешил он.

Но стрелы взлетели, и щит раскололи,

И выбили меч из десницы: дотоле

Еще не знавал он позора такого!

И вздрогнуло войско пандавов от рева

Юдхиштхиры: «Смело, с бесстрашным стараньем,

На старого Бхишму всем войском нагрянем!»

Низверглись на Бхишму, как ливень великий,

Трезубцы и копья, секиры и пики,

И стрелы взвивались крылато и звонко

И в старца вонзались, как зубы теленка^{107}.

Оглохла равнина от львиного рыка:

Пандавы рычали, как львы, о владыка,

Рычали твои сыновья-кауравы,

И Бхишме желали победы и славы.

Так двигалась битва на утре десятом.

Был родичу родич тогда супостатом,

Была водоверть, — будто Ганга святая

Ревела, в нутро Океана впадая.

На землю нахлынули крови потоки,

В которых и близкий тонул, и далекий.

Теряя колеса, и оси, и дышла,

Сшибались в бою колесницы; и пришлый

И здешний в предсмертных мученьях терзались.

Слоны в гущу всадников грозно врезались,

Топча лошадей, колесницы и конных,

И стрелы впивались в слонов разъяренных,

И падали грузно слоны друг на друга,

И воплями их оглашалась округа,

И долы тряслись, и вершины дрожали,

И люди стонали, и лошади ржали.

Пандавы на Бхишму, исполнены гнева,

Напали со стрелами справа и слева.

«Хватай! Опрокидывай! Бей в поясницу!» —

Кричали бойцы, окружив колесницу.

И места не стало у Бхишмы на теле,

Где б стрелы, как струи дождя, не блестели,

Торча, словно иглы, средь крови и грязи,

Как на ощетинившемся дикобразе!

Так Бхишма упал на глазах твоей рати,

Упал с колесницы, о царь, на закате,

К востоку упал головой, грозноликий, —

Бессмертных и смертных послышались крики.

Упал он — и наши сердца с ним упали.

Он землю заставил заплакать в печали,

Упал он, как Индры поникшее знамя,

И ливнями небо заплакало с нами.

Упал, придавил богатырь престарелый

Не землю, а в теле застрявшие стрелы».

«Упав на закате на поле кровавом,

Он смелости, твердости придал пандавам,

Но это старейшего в роде паденье

Твоих кауравов повергло в смятенье.

«То ствол, — причитали, — упал с колесницы,

Отметивший племени Куру границы^{108}!»

Почувствовав горя безмерного бремя,

Две рати сраженье прервали на время.

Земля застонала, и солнце свой жгучий

Утратило блеск, и упрятали тучи

Всё небо, и вспыхнули молний зарницы:

Сын Ганги, сын Ганги упал с колесницы!

От битвы губительной в горе отпрянув,

Воители двух опечаленных станов,

Без твердых щитов, без воинственной стали,

Вкруг Бхишмы, душою великого, встали.

Друзьями он был окружен и врагами,

Как Брахма, творец мирозданья, богами:

Почтить храбреца, забывая о мести,

Пандавы пришли с кауравами вместе!

Тогда своему и враждебному стану

Сказал добродетельный отпрыск Шантану:

«Привет колесниц обладателям славным,

Владыкам державным, бойцам богоравным!

Свисает моя голова мне на горе:

На стрелах покоясь, нуждаюсь в подпоре».

Подушечек маленьких, мягких, с десяток,

Цари принесли — предводители схваток.

Но молвил с усмешкой старик благородный:

«Для ложа мужчины они не пригодны».

Увидел он Арджуну: этот владетель

Большой колесницы являл добродетель, —

И, воина гаснущим взглядом окинув,

Сказал ему: «Арджуна, царь властелинов!

Подпору найди голове моей ныне,

Но чтобы она пригодилась мужчине».

И Арджуна, с болью добывший победу,

Тоскуя и плача, ответствовал деду:

«Приказывай, лучший из воинов: сразу

Пойду, твоему подчиняясь приказу».

Сын Ганги сказал: «Знаешь сам превосходно,

Какая мужчине подпора пригодна».

И Арджуна, доброму верен порыву,

Каленые стрелы достал и Гандиву,

И выстрелил, доблестный, полон печали,

И стрелы под голову Бхишмы попали,

Уперлись в затылок ему опереньем,

И Бхишма, боровшийся долгим бореньем,

Доволен был этой подушкой походной,

Был счастлив, что Арджуна, муж превосходный,

Постиг его волю, — и молвил он внуку:

«Хвала твоему благородному луку,

Хвала твоему, сильнорукий^{109}, старанью, —

Не то на тебя бы обрушился с бранью!

Теперь я доволен, теперь я спокоен:

На ложе из стрел умирать должен воин!»

Затем кауравам сказал и пандавам,

Царевичам юным, царям седоглавым:

«С исполненным долгом пришел я ко благу.

На ложе из стрел я и мертвый возлягу.

Лишь солнце сокроет свой блеск за горами,

Сокроюсь и я, провожаем царями.

Когда колесницы владетель багряный, —

Отправится солнце в места Вайшравáны^{110},

Покину я жизнь, как любимого друга.

От мощных царей мне потребна услуга:

Пусть выроют ров, и в костре погребальном

Я буду сожжен, и приветом прощальным,

Истерзанный сотнями стрел многократно,

Я солнце почту, уходя безвозвратно.

А вы, кто всего мне дороже на свете,

От битв, от вражды откажитесь, о дети!»

Врачи, несравненные в мудром леченье,

Искусно постигшие стрел извлеченье,

Казались от смерти надежной оградой,

Но Бхишма сказал: «Отпустите с наградой

Своих лекарей: не нужны мне лекарства, —

Навек ухожу из непрочного царства.

Как воин я жил и достиг высшей цели,

Исполнил свой долг в этом бренном пределе.

На ложе из стрел я взошел ради чести, —

Да буду сожжен я со стрелами вместе».

Дуръйодхана, сын твой, о царь над царями,

Врачей отпустил, наградив их дарами.

Пред Бхишмой с восторгом склонились владыки:

Исполнил он долг наивысший, великий!^{111}

Смотрели цари на него изумленно:

Достиг он величья, хранитель закона!

И вот с кауравами вместе пандавы

Вкруг ложа из стрел, где лежал белоглавый

Воитель, прошли, о бесстрашном печалясь:

Почтительно воины с Бхишмой прощались.

Вкруг славного ложа расставив охрану,

Тая в своем сердце тяжелую рану,

Покрытые кровью, вожатые рати

Неспешно вернулись в шатры на закате,

И стало Юдхиштхире с братьями слышно

То слово, что молвил всезнающий Кришна:

«Сын Долга! Не братом твоим, не тобою

Повергнут блистательный муж, а Судьбою.

Иль думаешь: Бхишма, помедлив с отпором,

Сожжен был твоим всесжигающим взором?»

Ответил Юдхиштхира Кришне: «Ты — наше,

О Кришна, прибежище, наше бесстрашье!

Ты — тот, от кого храбрецов возвышенье,

Чья милость — победа, чей гнев — пораженье.

Не странно, что ты — для воителей благо:

Где ты — там победа, где ты — там отвага.

Мудрец, обособивший вечные веды,

Для воинов правых ты знамя победы!»

Доволен был Кришна, познаньем богатый:

«Сказал ты, как должно, пандавов вожатый!»

«Едва загорелся рассвет златоглавый,

Явились пандавы, пришли кауравы

И встали вкруг ложа из стрел, на котором

Сын Ганги лежал с затуманенным взором.

И люди простые пришли на рассвете —

Мужчины и женщины, старцы и дети,

С цветами, с сандаловой мазью^{112} девицы, —

Как будто молились блистанью денницы!

К тому, кто из рода царей всех сильнее,

Пришли музыканты, певцы, лицедеи.

Оружье с доспехами сбросив на травы,

Пандавы пришли и пришли кауравы.

Они, о вражде позабыв и о сече,

Друг с другом ведя только добрые речи,

Годам прожитым сообразно и сану,

Расселись вкруг сына Реки и Шантану,

Расселись герои вкруг Бхишмы на поле:

То солнце сверкало в своем ореоле!

Расселись вкруг деда, полны состраданья,

Как боги — вкруг Брахмы, творца мирозданья.

А Бхишма дышал, как змея, проявляя

Спокойствие, тяжкую боль подавляя.

Сказал: «Я калеными стрелами мучим,

Как будто охвачен я пламенем жгучим.

Воды я хочу, о цари-властелины!»

И воины с влагой холодной кувшины

И яства ему принесли отовсюду,

Но Бхишма сказал им: «Вкушать я не буду

Того, чем питается род человечий:

От мира людского ушел я далече,

На ложе из стрел я лежу, ожидая,

Чтоб солнце взошло и луна молодая».

Всех воинов он опечалил отказом

И Арджуну кликнул, хваля его разум.

Почтительно витязь сложил свои руки,

Спросил: «Как смогу облегчить твои муки?»

Сказал сын Шантану, в боях поседелый:

«Меня истерзали каленые стрелы.

Мой рот пересох, и горит мое тело, —

Воды принеси, чтоб оно охладело.

Ты — лучник великий, и деду в угоду

Добудешь желанную, нужную воду».

«Пусть будет, как хочешь», — ответствовал деду

Сей Арджуна, завоевавший победу,

И на колесницу взошел, и Гандивы

Натягивать стал тетиву, горделивый,

И вздрогнули твари земные от звука

Гудящего при напряжении лука.

Неспешно свершил он затем круг почета

Вкруг Бхишмы — воинственных ратей оплота,

И вставил стрелу, и заклял ее властно,

Чтоб молнии стала она сопричастна,

И прянула эта стрела к исполину,

И к югу от Бхишмы вонзилась в долину.

Источник забил в этом месте, и благо

Явила прохладная, чистая влага,

Подобная амрите животворящей.

И Бхишма припал к ней всей плотью горящей,

И жажду свою утолил той водою

Старик, наделенный отвагой святою.

Деяние Арджуны всех поразило:

Невиданной, нечеловеческой силой

Исполненный, с грозным, сверкающим ликом,

Он Индрой казался царям и владыкам!

Цари-кауравы, дрожа, как коровы,

Когда на них ветер повеет суровый,

Плащами размахивали в изумленье,

А гром барабанов гремел в отдаленье.

«О Арджуна, — Бхишма сказал пред кончиной, —

Не диво, что мужества стал ты вершиной.

От Нáрады знаем, что в новом обличье

Святого жреца ты являешь величье.

Свершишь ты такие деяния вместе

С блистающим Кришной, опорою чести,

Что Индра и Индре подвластные боги

И трепета будут полны и тревоги!

Из лучников лучший, храбрейший из смелых,

Ты всех превзошел в этих бренных пределах.

Гару́да — прекраснее всех быстролетных,

Корова — достойнее прочих животных,

Из тех, кто живет, человек всех мудрее,

Из тех, кто течет, Океан всех сильнее,

Из тех, кто пылает, — всех Солнце светлее,

Из гор — Гималаи всех выше, белее,

Всех более брахман почета достоин,

А ты из могучих — достойнейший воин!

Но горе: Дуръйодхана требует мщенья,

Ему ни к чему от меня поученья,

А также от Ви́дуры, Дроны и Рамы,

Он даже Санджайе не внемлет, упрямый!

Не внемлет разумным речам и наказам

Сей жадный властитель, утративший разум!

Но он, отошедший от веры священной,

Погибнет, могучим сражен Бхимасеной!»

Дуръйодхана, царь кауравов, с тоскою

Взглянул, опечаленный речью такою,

А Бхишма сказал: «Подвиг Арджуны чудный

Увидел ли ты, властелин безрассудный?

Увидел ли ты, как смельчак непоборный

Родиться помог той воде животворной?

Не знаю, кто Арджуне в мире подобен,

Кто в мире такое содеять способен!

Владеет бесстрашный тем самым оружьем,

Чью сущность извечную мы обнаружим:

Как боги — огня и воды властелины^{113},

Бог ветра, бог солнца, бог нашей судьбины,

Как боги — владыки зверей и растений,

Как бог — повелитель всех божьих владений,^{114}

Как Брахма-создатель и Вишну-хранитель, —

Оружьем извечным владеет воитель!

Лишь Арджуне с Кришной, чья сила чудесна,

Оружия этого тайна известна.

В сей битве победу одержат пандавы, —

Затем, что пандавы, о милый мой, правы!

Пойми же — никто из людей не сравнится

С тем Арджуной, чья так мощна колесница.

Пока перед миром ты не опорочен,

Да будет союз между вами упрочен.

Пока еще Кришною ты не наказан,

С пандавами ты помириться обязан.

Пока твоя рать не бежит с поля брани

От Арджуны — с ним помирись ты заране.

Пока не легли в этом страшном сраженье

Все родичи — с ним заключи соглашенье.

Пока от Юдхиштхиры, полного гнева,

Ты гибель не принял, пока Сахадева,

И Накула, и Бхимасена в той схватке

Бойцов твоих не разгромили остатки, —

С пандавами ты заключи соглашенье,

И это достойное будет решенье!

Конец мой пришел — да настанет с ним вместе

Конец этой битвы, конец этой мести!

Пусть речь мою примет рассудок твой здравый

На благо тебе и для счастья державы.

Не ведая алчности, гнева, гордыни,

Пандавам ты сделайся другом отныне.

Не страшен ли Завоеватель Богатства?

С кончиною Бхишмы да будет вам братство!

Да будет союз этот прочно основан:

Ему наилучший удел уготован.

Юдхиштхире ты возврати полдержавы,

В столице своей да воссядут пандавы,

Не то тебя будут потомки стыдиться:

«Он, — скажут, — предатель и братоубийца!»

Да будет с кончиной моей — мир народам,

Да род будет в добром согласии с родом,

Брат — с братом, открыто и радостно глядя,

И с сыном — отец, и с племянником — дядя.

А если согласье отвергнешь ты сдуру, —

Погибнет потомство великого Куру,

Все кончится вместе с моею кончиной,

И ты будешь этого горя причиной».

Так Бхишма царя кауравов наставил,

Так благо и братство пред смертью восславил.

Он боль обуздал свою, праведник строгий,

Навеки замолк, поручив себя йоге»^{115}.