И тот, на чьем знамени знак обезьяний,^{44}

Узрев кауравов на поприще брани, —

Пред тем, как посыплются стрелы в окружье, —

«О Кришна, — промолвил, вздымая оружье, —

Меж вражеских ратей, как раз посредине,

Мою задержи колесницу ты ныне,

Чтоб воинов мог разглядеть я порядки,

С которыми биться мне надобно в схватке,

Кого здесь собрал, ради битвы неправой,

Царя Дхритараштры потомок лукавый».

И Кришна, услышав от Арджуны слово, —

Меж войск, озиравших друг друга сурово,

Огромную остановил колесницу

Пред всеми, кто сталью одел поясницу,

Пред Бхишмой и Дроной, — и молвил: «Кудрявый,

Теперь посмотри, каковы кауравы».

Предстали пред Арджуной деды и внуки,

Отцов и сынов увидал сильнорукий,

И братьев, и родичей, близких по крови, —

Каленые стрелы у всех наготове!

Враждой сотоварищей прежних расстроен,

Высокую жалость почувствовал воин.

«О Кришна, — сказал, — где закон человечий?

При виде родных, что сошлись ради сечи,

Я чувствую — мышцы мои ослабели,

Во рту пересохло и дрожь в моем теле,

Мутится мой разум, и кровь стынет в жилах,

И лук я удерживать больше не в силах.

Зловещие знаменья вижу повсюду.

Зачем убивать я сородичей буду?

Мне царства, победы и счастья не надо:

К чему мне, о Пастырь^{45}, сей жизни услада?

Те, ради кого нам победа желанна,

Пришли как воители вражьего стана.

Наставники, прадеды, деды и внуки,

Отцы и сыны напрягли свои луки,

Зятья и племянники, дяди и братья, —

Но их не хочу, не могу убивать я!

Пусть лучше я сам лягу мертвым на поле:

За власть над мирами тремя^{46}, а тем боле

За блага земные, — ничтожную прибыль! —

Нести не хочу я сородичам гибель.

В убийстве сынов Дхритараштры^{47} какая

Нам радость? Мы грех совершим, убивая!

Ужели мы смерть принесем этим людям?

Счастливыми, близких убив, мы не будем!

Хотя кауравы, полны вероломства,

Не видят греха в истребленье потомства^{48},

Но мы-то, понявшие ужас злодейства,

Ужели погубим родные семейства?

С погибелью рода закон гибнет вместе,

Где гибнет закон, там и рода бесчестье.

Там жены развратны, где род обесчещен,

А там и смешение каст^{49} из-за женщин!

А там, где смешение каст, — из-за скверны

Мучения грешников будут безмерны:

И род, и злодеи, что род погубили,

И предки, о коих потомки забыли,

Лишив прародителей жертвенной пищи^{50}, —

Все вместе окажутся в адском жилище!

А касты смесятся, — умрет все живое,

Разрушатся все родовые устои,

А люди, забыв родовые законы,

Низринутся в ад: вот закон непреклонный!

Замыслили мы ради царства и власти

Родных уничтожить… О, грех, о, несчастье!

О, пусть без оружья, без всякой защиты,

Я лягу, потомками Куру убитый!»

Так Арджуна молвил на битвенном поле,

На дно колесницы поник, полон боли,

И, лик закрывая, слезами облитый,

Он выронил стрелы и лук знаменитый^{51}.

Познавший высокую боль состраданья,

От Кришны услышал он речь назиданья:

«Как можно пред битвою битвы страшиться?

Смятенье твое недостойно арийца^{52},

Оно не дарует на поприще брани

Небесного блага и славных деяний.

Отвергни, о Арджуна, страх и бессилье,

Восстань, чтоб врагов твои стрелы разили!»

Тот молвил: «Но как, со стрелой оперенной,

Мне с Кхишмой сражаться, с наставником Дроной?

Чем их убивать, — столь великих деяньем,

Не лучше ль в безвестности жить подаяньем?

Убив наших близких, мы станем ли чище?

О нет, мы вкусим окровавленной пищи!

Еще мы не знаем, что лучше в сраженье:

Врагов победить иль познать пораженье?

Мы жизнью своей наслаждаться не сможем,

Когда Дхритараштры сынов уничтожим.

Я — твой ученик. Ты учил меня долго,

Но в суть не проник я Закона и Долга^{53}.

Поэтому я вопрошаю, могучий,

Ты должен мне ясно ответить: что лучше?

Мне счастья не даст, — ибо сломлен скорбями, —

Над смертными власть или власть над богами,

И вот почему я сражаться не стану!»

Сказал — и замолк, в сердце чувствуя рану.

А Кришна, с улыбкой загадочной глянув,

Ответил тому, кто скорбел меж двух станов:

«Мудрец, исходя из законов всеобщих,

Не должен жалеть ни живых, ни усопших.

Мы были всегда^{54} — я и ты, и, всем людям

Подобно, вовеки и впредь мы пребудем.

Как в теле, что нам в сей юдоли досталось,

Сменяются детство, и зрелость, и старость, —

Сменяются наши тела, и смущенья

Не ведает мудрый в ином воплощенье.

Есть в чувствах телесных и радость и горе^{55};

Есть холод и жар; но пройдут они вскоре;

Мгновенны они… О, не будь с ними связан,

О Арджуна, ты обуздать их обязан!

Лишь тот, ставший мудрым, бессмертья достоин,

Кто стоек в несчастье, кто в счастье спокоен.

Скажи, — где начала и где основанья

Несуществованья и существованья?^{56}

Лишь тот, кому правды открылась основа,

Увидел границу того и другого.

Где есть бесконечное, нет прекращенья,

Не знает извечное уничтоженья.

Тела преходящи; мертва их отдельность;

Лишь вечного Духа жива беспредельность.

Не плачь же о тех, кто слезы недостоин,

И если ты воин, — сражайся, как воин!

Кто думает, будто бы он есть убийца,

И тот, кто в бою быть убитым боится, —

Равно неразумны: равно не бывают

И тот, кто убил, и кого убивают.^{57}

Для Духа нет смерти, как нет и рожденья,

И нет сновиденья, и нет пробужденья.

Извечный, — к извечной стремится он цели;

Пусть тело мертво, — он живет в мертвом теле.

Кто понял, что Дух вечно был, вечно будет, —

Тот сам не убьет и убить не принудит.

Смотри: обветшавшее платье мы сбросим,

А после — другое наденем и носим.

Так Дух, обветшавшее тело отринув,

В другом воплощается, старое скинув.

В огне не горит он и в море не тонет,

Не гибнет от стрел и от боли не стонет.

Он — неопалимый, и неуязвимый,

И неувлажняемый, неиссушимый.

Он — всепроникающий и вездесущий,

Недвижный, устойчивый, вечно живущий.

А если он есть, — и незрим и неявлен^{58}, —

Зачем же страдаешь ты, скорбью подавлен?

Но, если бы даже ты жил с убежденьем,

Что Дух подлежит и смертям и рожденьям, —

Тебе и тогда горевать не годится:

Рожденный умрет, а мертвец возродится.

И должен ли ты предаваться печали,

Поняв, что неявлены твари вначале,

Становятся явленными в середине,

Неявленность вновь обретя при кончине?^{59}

Кто Духа не видел, подумает: чудо!

И тот, кто увидел, подумает: чудо!

А третий о нем с изумленьем внимает,

Но даже внимающий — не понимает!

Всегда он бессмертен, в любом воплощенъе, —

Так может ли смерть принести огорченье?

Исполни свой долг, назиданье усвоя:

Воитель рожден ради правого боя.

Воитель в сраженье вступает, считая,

Что это — ворота отверстые рая,

А если от битвы откажешься правой,

Ты, грешный, расстанешься с честью и славой.

Ты будешь позором покрыт, а бесчестье

Для воина горше, чем гибель в безвестье.

Отважные скажут: «Он струсил в сраженье».

Презренье придет, и уйдет уваженье.

Издевку и брань ты услышишь к тому же

От недругов злобных; что может быть хуже!

Убитый, — достигнешь небесного сада.

Живой, — на земле насладишься, как надо.^{60}

Поэтому, Арджуна, встань, и решенье

Прими, и вступи, многомощный, в сраженье!

Признав, что удача подобна потере,

Что горе и счастье равны в полной мере,

Признав, что победе равно пораженье, —

В сраженье вступи, чтоб не впасть в прегрешенье!

Услышал ты доводов разума много:

Внемли же, чему учит светлая йога^{61}.

К законам ее приобщиться готовый,

Возмездия — кармы — разрушишь оковы^{62}.

На этом пути все усилья успешны, —

Утешны они, потому что безгрешны,

И смерть не страшна, если даже досталась

Тебе этой благости самая малость.^{63}

На этом пути разум целен и прочен,

У прочих — безволен, расплывчат, неточен.^{64}

Начетчики, веды читая бесстрастно,

Болтают цветисто: «Лишь небо прекрасно!

Исполните все предписанья, обряды —

Достигнете власти и райской отрады!»

Но разум, что к власти исполнен пристрастья,

Не знает самáдхи^{65} — восторга и счастья!

Относятся веды к трем гунам — к трем свойствам

Природы со всем ее бренным устройством.^{66}

Отвергни три гуны, стань вольным и цельным!

Избавясь от двойственности, с Беспредельным

Сольешься и собственности не захочешь,

Себя, Вечной Сущности предан, упрочишь.

Нам веды нужны лишь как воды колодца^{67}:

Чрез их глубину Вечный Дух познается!

Итак, не плодов ты желай, а деянья,

А ради плодов прекрати ты старанья.

К плодам не стремись, не нужна их услада,

Однако бездействовать тоже не надо.

Несчастье и счастье — земные тревоги —

Забудь; пребывай в равновесии — в йоге.

Пред йогой ничто все дела, ибо ложны^{68},

А люди, что жаждут удачи, — ничтожны.

Грехи и заслуги отвергни ты разом:

Кто к йоге пришел, тот постиг Высший Разум.

Отвергнув плоды, сбросив путы рожденья,

Достигнешь Бесстрастья и Освобожденья.

Когда к заблужденьям не будешь причастен,

Ты станешь, от них отрешенный, бесстрастен

К тому, что услышишь, к тому, что услышал^{69}:

Из дебрей ты шел и к простору ты вышел.

Как только твой разум отвергнет писанье,

Ты к йоге придешь, утвердясь в Созерцанье»^{70}.

Сын Кунти спросил: «Есть ли признак, примета

У тех, кто достиг Созерцанья и Света?

Какие поступки, слова и дороги

У мудрого, светлой достигшего йоги?»

Ответствовал Кришна, мудрец богородный:

«Когда человек, от желаний свободный,

Привержен лишь радости, в нем заключенной, —

Тогда он святой, от всего отрешенный.

Кто в счастье спокоен и стоек в несчастье,

Не ведает гнева, и страха, и страсти,

И не ненавидит, и не вожделеет, —

Тот к йоге всей сутью своей тяготеет.

И если, как лапы свои черепаха,

Вбирает он чувства свои, чтоб от праха

Отвлечь их, — от вкуса к бездушным предметам, —

Его ты узнаешь по этим приметам.

Предметы уходят, предел им назначен,^{71}

Но вкус к ним еще мудрецом не утрачен:

Он вкус к наслажденьям в себе уничтожит,

Как только увидеть он Высшее сможет.

Ведь даже идущий путем наилучшим

Порой подчиняется чувствам кипучим,

Но, их обуздав, он придет к Высшей Цели

И станет свободным, — безвольный доселе.

Где чувства господствуют — там вожделенье,

А где вожделенье — там гнев, ослепленье,

А где ослепленье — ума угасанье,

Где ум угасает — там гибнет познанье,

Где гибнет познанье, — да ведает всякий, —

Там гибнет дитя человечье во мраке!

А тот, кто добился над чувствами власти,

Попрал отвращенье, не знает пристрастий,

Кто их навсегда подчинил своей воле, —

Достиг просветленья, избавясь от боли,

И сердце с тех пор у него беспорочно,

И разум его утверждается прочно.

Вне йоги к разумным себя не причисли:

Вне ясности нет созидающей мысли^{72};

Вне творческой мысли нет мира, покоя,

А где вне покоя и счастье людское?

То сердце, что радостей алчет и просит,

У слабого духом сознанье уносит,

Как ветер стремительно и невозбранно

Уносит корабль по волнам океана.

Так знай же, могучий на битвенном поле^{73}:

Там — разум и мудрость, где чувства — в неволе.

Все то, что для всех — сновиденье, есть бденье

Того, кто свое пересилил хотенье,

А бденье всего, что познало рожденье,

Для истинно мудрого есть сновиденье^{74}.

Как воды текут в океан полноводный^{75} —

Вот так для желаний есть доступ свободный

К душе мудреца; он пребудет в нирване,

Но только не тот, кто исполнен желаний!

Свободный от самости, верной тропою

Придет он, поправ вожделенье, к покою.^{76}

Ты Высшего Духа постиг состоянье?

С ним слитый, отвергнешь дурное деянье.

Пусть даже к нему ты придешь при кончине, —

Поймешь, что в нирване пребудешь отныне!»^{77}

Сын Кунти сказал: «Если, мне в назиданье,

Превыше деянья ты ставишь познанье,

Тогда почему, разуменьем богатый,

На страшное дело толкаешь меня ты?

Сознанье мутишь мне двусмысленной речью.

Ответствуй мне ясно: где благо я встречу?»

И Кришна сказал: «Для стремящихся к йоге

Я прежде уже указал две дороги:

Для жаждущих с Сущностью Вечной слиянья

Есть йога познанья и йога деянья.

В бездействии мы не обрящем блаженства;^{78}

Кто дела не начал, тот чужд совершенства.

Однако без действий никто не пребудет:

Ты хочешь того иль не хочешь — принудит

Природа тебя: нет иного удела,

И, ей повинуясь, ты делаешь дело.

Кто, чувства поправ, все же помнит в печали

Предметы, что чувства его услаждали^{79}, —

Тот, связанный, следует ложной дорогой;

А тот, о сын Кунти, кто, волею строгой

Все чувства поправ, йогу действия начал, —

На правой дороге себя обозначил.

Поэтому действуй; бездействию дело

Всегда предпочти; отправления тела —

И то без усилий свершить невозможно:

Деянье — надежно, бездействие — ложно.

Оковы для мира, — бездушны и мертвы

Дела, что свершаются не ради жертвы.^{80}

О Арджуна, действуй, но действуй свободный!

Поведал нам Брахма, творец первородный,

Людей вместе с жертвой создав: «Размножайтесь

И, жертвуя, жертвой своей насыщайтесь:

Себя ублажайте, богов ублажая,

И будет от жертвы вам польза большая.

Приняв эти жертвы в небесном чертоге,

За них наградят вас довольные боги, —

Иначе предстанут пред вами ворами,

Когда на дары не ответят дарами!»

Остатками жертвы питаясь, мы чище

От этой становимся праведной пищи,

А люди, которые жертв не свершают,

Все сами съедая, — греховность вкушают.

От пищи возникли все твари живые,

А создали пищу струи дождевые,

От жертвы — дождя происходит рожденье,

А жертва — есть действия произведенье,

А дело — от Брахмы, а Брахма — Всесущий,

А значит, он в жертве, нам благо несущей.

Кто этому круговращенью враждебен —

Игралище чувств, — и кому он потребен?

Но тот, кого Áтман насытил всецело,

Кто в Атмане счастлив, — свободен от дела^{81}.

В сей бренной юдоли не видит он цели

В несделанном деле и в сделанном деле.

Он самопознания выбрал дороги,

В ничьей на земле не нуждаясь подмоге.

Итак, делай то, что ты делать обязан.

Блажен, кто, творя, ни к чему не привязан.

Тем Джáнака^{82} славен и люди другие,

Что мудро дела совершали благие.

И ты, целокупности мира во имя,

Трудись, делай благо трудами своими.

Кто лучше других, — тот учитель по праву,

Он всех своему подчиняет уставу^{83}.

Постиг я три мира, свершил все свершенья,

Но действия не прекращаю движенья.

А если б не действовал я, то в безделье

Все люди бы жить, как и я, захотели,

Исчезли б миры, если б дел я не множил,

Все касты смешав, я б людей уничтожил.

Как действуют в путах деяний невежды, —

Пусть так же и мудрый, исполнен надежды,

К делам не привязан, с душой вдохновенной,

Деянья свершает для блага вселенной.

Кто черпает мудрость в познанье высоком,

Незнающих пусть не смутит ненароком:

Они, оставаясь в своем заблужденье,

В деяньях пускай обретут наслажденье.

Природы-Праматери вечная сила, —

Всё делают гуны; кого ж ослепила

Гордыня, — решают: «Мы делаем сами».

Но тот, кто взирает познанья глазами,

Поймет, что единая сущность — основа

И чувств и предметов, что снова и снова

Три гуны вращаются в гунах природы^{84}, —

И, к ним не привязан, достигнет свободы.

Но кто совершенным познаньем владеет, —

Познавшего несовершенно не смеет

Смущать, ибо что разумеет незрячий?

А ты, о воюющий, действуй иначе.

От самости, от вожделенья избавлен,

Ты каждым поступком ко мне будь направлен,

Будь Высшему Атману предан глубоко,

Сражайся — и ты не услышишь упрека!

Разумный, ученье мое постигая

И веря, что эта стезя есть благая,

Без ропота действуя долгие годы,

Одним лишь деяньем достигнет свободы.

А тот, кто мое отвергает ученье,

Кто ропщет, к предметам питая влеченье, —

Погибнет, безумный, познанья лишенный!

Ты понял ли, Арджуна, эти законы?

Природе вовек все живое подвластно,

И даже мудрец поступает согласно

Природе своей, — так к чему противленье?

И чувств отвращенье, и чувств вожделенье —

В предметах телесных; и то и другое —

Враги; отврати их владычество злое!

Исполнить, — пусть плохо, — свой долг самолично,

Важней, чем исполнить чужой сверхотлично.

Погибнуть, свой долг исполняя, — прекрасно,

А долгу чужому служенье — опасно!»^{85}

Спросил его Арджуна: «Кто же от века,

Скажи, побуждает на грех человека, —

К тому же силком, вопреки его воле?»

И Кришна, причастный божественной доле,

Ответил: «То — страсть, что возникла из скверны,

То — гнев пожирающий, неимоверный.

Как зеркало — мутью, огонь — темным дымом,

Как пленкой — зародыш, так ненасытимым

Желанием все мирозданье одето:

Желание — недруг познанья и света.

Враг мудрости — мудрость ввергает в пыланье

То алчное пламя в обличье желанья!

В рассудке и в чувствах оно пребывает,

Людей, ненасытное, с толку сбивает.

А ты, обуздав свои чувства сначала,

Врага порази, чья утроба взалкала, —

Прозренье и знанье пожрать захотела!^{86}

Считают, что чувства важнее, чем тело,

Познанье важнее всех чувств, но сознанье

Превыше познанья в моем пониманье.

А выше сознания — Он, Безграничный.^{87}

Себя утверди в его сути Сверхличной,

Врага уничтожь, — да обрящет кончину

Противник, надевший желанья личину!»

Сын Кунти спросил: «Что же выше ты ставишь?

Смотри: отрешенье от действий ты славишь,

Но хвалишь, о мудрый, и действия йогу.

Что лучше? Развей мою, Кришна, тревогу».

Ответствовал Арджуне праведник строгий:

«К высокому благу ведут обе йоги,

Но йоги деянья важнее значенье:

Она превосходит от дел отреченье.

Тот стал Отрешенным, кто, делая дело,

И зло обуздал, и желания тела.^{88}

«Две йоги различны», — глупец поучает, —

Но знай, что, достигший одной, получает

Обеих плоды, ибо слиты даянья

И йоги познанья, и йоги деянья.

Без йоги достичь отрешенья труднее,^{89}

И праведник, преданный йоге, скорее

С Великим и Сущим достигнет слиянья:

Себя победив и отринув желанья,

Сольется он с духом существ, с Вечным Светом,

И, действуя, не загрязнится при этом.

Кто, истину зная, добро насаждает, —

«Не делаю я ничего, — рассуждает, —

Касаясь, вкушая, внимая, взирая,

Дыша, говоря, выделяя, вбирая».

Встает ли с восходом, ко сну ли отходит, —

Он, праведный, ведает, что происходит:

«То чувств и предметов телесных общенье,

А я не участвую в этом вращенье».^{90}

Кто, действуя, с Духом Всесущим сольется,

Того вековечное зло не коснется, —

Не так ли, скатившись, от пыли очистив,

Вода не касается лотоса листьев?

Свободный, с предметами чуждый общенья,

Во имя благого самоочищенья,

Лишь разумом, чувствами, сердцем и телом

Пусть действует, дело избравший уделом.^{91}

Отвергший плоды обретает отраду,

Кто жаждет плодов, попадает в засаду.

Счастливец в покое живет благодатном,

Не действуя в городе девятивратном^{92}.

Не делает Бог — властелин совершенный —

Ни делателей, ни деяний вселенной,

Дела с их плодами творец не связует, —

Природа сама по себе существует.^{93}

Ни зло, ни добро не приемлет Всевластный.

Окутало мудрость, как мглою ненастной,

Неведенье, распространив ослепленье.

Но те, кому Бог даровал просветленье,

Разрушили знанием это незнанье,

И Высший, как солнце, явил им сиянье.

Постигнув его и себя в Нём, Высоком,

Ушли они, выиграв битву с пороком.^{94}

В слоне и в корове, в жреце и в собаке,

И в том, кто собак поедает во мраке,

И в том, что дряхлеет и что созревает, —

Единую сущность мудрец прозревает.

Чей разум всегда в равновесье, в покое, —

Сей мир победил, победил все земное,

И не умирая, и не возрождаясь,

Пребудет он, в духе святом утверждаясь,

Не станет, достигнув покоя, бесстрастья,

От счастья смеяться, страдать от несчастья.

Он Высшего Духа постигнет главенство,

И, преданный Духу, вкусит он блаженство, —

Затем, что предметов телесных касанье

Не даст наслажденья, а только терзанье:

Они преходящи, в них — бедствия лоно,

Безгрешный отверг их душой просветленной.

Лишь тот, кто, еще не дождавшись кончины,

Равно и отрады презрел и кручины,

Свой гнев пересилил и чувств самовластье, —

Обрел настоящее, прочное счастье!

Кто светится внутренним счастьем, — не внешним! —

Тот с Высшим и в мире сливается здешнем.

Подвижник, живя ради блага людского,

Избавясь от двойственности и сурово

Свой гнев обуздав, уничтожив обманы,

Грехи, заблужденья, — достигнет нирваны:

Мудрец, от земных отрешенный желаний

И с Атманом слитый, — приходит к нирване.

Отринув предметы, презрев суесловье,

Направив свой взор напряженный в межбровье,

В ноздрях уравняв с выдыханьем дыханье^{95},

Стремлений и чувств погасив полыханье,

Избавясь от страха, — мудрец безупречный

Приходит к свободе и высшей и вечной.

Познавши меня, всех миров господина^{96}, —

Того, кто есть подвига первопричина,

Кто жертвы вкушает, любя все живое, —

Мне предан, подвижник пребудет в покое!»

И Арджуна молвил: «Светла твоя милость, —

Исчезла незрячесть; душа озарилась;

Я стоек; не знаю сомненья былого;

Твое, о наставник, исполню я слово!»