I. Подарок

На рассвете Билли Бак вышел из своего барака и минуту стоял на крыльце, глядя в небо. Билли был невысокий, но крепкий и широкоплечий, с моржовыми усами и мускулистыми квадратными кулачищами. Водянистые серые глаза смотрели задумчиво, а из-под ковбойской шляпы выбивались жесткие волосы. Стоя на крыльце, Билли расстегнул ремень, заправил рубашку в джинсы и снова их затянул. По ремню – точнее, по протертым до блеска углублениям возле каждой дырки – можно было судить о постепенном росте его живота. Оценив погоду, Билли стал сморкаться, по очереди зажимая каждую ноздрю указательным пальцем и резко выдувая воздух. Затем, потирая руки, он отправился на скотный двор и там бережно вычистил скребницей и щеткой двух лошадей. Едва он закончил, как из дома донесся звон железного треугольника. Билли положил щетку и скребницу на перекладину между стойлами и пошел завтракать. Двигался он неторопливо, но так легко и точно, что миссис Тифлин еще звонила в треугольник, когда он подошел к дому. Она кивнула ему поседевшей головой и ушла на кухню. Билли Бак сел на ступеньку дожидаться домашних: негоже помощнику садиться за стол первому. Он услышал, как в доме мистер Тифлин топает ногами по полу, надевая сапоги.

Пронзительное дребезжание треугольника мгновенно пробудило мальчика по имени Джоди. Он был еще совсем мал, всего-то десяти лет от роду, с волосами цвета пыльной соломы и застенчивыми серыми глазами. Когда он о чем-нибудь задумывался, губы у него начинали ходить ходуном. Звон треугольника выдернул Джоди из сладкого сна, но опоздать к завтраку ему даже в голову не пришло. Он, как и остальные домашние, всегда приходил вовремя. Джоди смахнул с глаз запутанные волосы, стянул с себя ночную сорочку и мигом надел синюю хлопчатобумажную рубашку и комбинезон. На дворе стояло позднее лето, так что ходил он, конечно же, босиком. На кухне Джоди дождался, пока мама освободит раковину и уйдет к печи, быстро умылся и пальцами зачесал назад влажные волосы. Когда он отходил от раковины, мать резко повернулась к нему. Джоди застенчиво опустил глаза.

– Надо поскорее тебя постричь, – сказала она. – Завтрак на столе, садись, а то Билли уже заждался.

Джоди сел за длинный стол, накрытый белой клеенкой, которая в некоторых местах протерлась до самой ткани. На большом блюде лежали в ряд жареные яйца. Джоди положил себе три, добавил сверху три куска хрустящего бекона и старательно выцарапал кровинку из одного желтка.

На кухню вошел Билли.

– Брось ковыряться, не отравишься, – сказал он. – Это петушиная метка, только и всего.

Следом за Билли на кухню вошел высокий строгий отец Джоди, и по звуку шагов мальчик сразу понял, что тот в сапогах, но для верности все же заглянул под стол. Отец погасил керосиновую лампу: снаружи проникало уже достаточно света.

Джоди не спрашивал, куда его отец и Билли поедут сегодня днем, только жалел, что его не берут. Но отец был человек суровый и строгий, спуску никому не давал, и Джоди слушался его беспрекословно.

Карл Тифлин сел и потянулся к блюду с яичницей.

– Коровы готовы, Билли? – спросил он.

– Да, все в ближнем загоне, – ответил Билли. – Я бы и один управился, зачем тебе ехать?

– Конечно, управился бы. Но вдвоем-то всяко веселее. Да и горло у меня пересохло, знаешь ли. – Карл Тифлин в то утро был необычно весел.

Мама Джоди просунула голову в дверь:

– Когда думаете вернуться, Карл?

– Трудно сказать. Мне надо кое с кем повидаться в Салинасе, засветло могу не поспеть.

Яйца, кофе и пышные булки вмиг исчезли со стола. Джоди вышел из дома вслед за мужчинами. Они сели на лошадей, вывели из загона шесть дойных коров и погнали их на холм в сторону Салинаса. Так вот, значит, куда они собрались: продавать старых коров мяснику.

Когда отец и Билли скрылись за гребнем горы, маленький Джоди стал подниматься на холм за домом. Из-за угла, поеживаясь и страшно скаля зубы от удовольствия, вышли собаки. Джоди погладил их по головам – чернохвостого желтоглазого Катыша и храброго Пирата, пастушьего пса, который убил койота и в драке с ним лишился одного уха. Второе торчало куда выше, чем полагается колли, – Билли Бак говорил, так всегда бывает. Восторженно поприветствовав мальчика, собаки деловито пригнули носы к земле и побежали вперед, то и дело оглядываясь – не отстает ли Джоди? Они прошли через птичий двор и увидели, что корм клюют не только курицы, но и дикие перепелки. Пират немного погонял птиц, чтобы не терять форму – вдруг когда-нибудь придется пасти настоящих овец. Джоди пошел дальше, через большой огород, где росла высоченная кукуруза – выше его ростом. Тыквы были еще совсем зеленые и маленькие. Джоди подбежал к зарослям полыни, где из трубы в деревянную кадку лилась чистая холодная вода. Он нагнулся и стал пить поближе к зеленому замшелому дереву – вода там была вкуснее всего. Потом обернулся и посмотрел на ферму: на невысокий беленый дом, окаймленный красной геранью, и на длинный барак возле кипариса, где жил один Билли Бак. Джоди увидел под кипарисом большой черный котел – там обдавали кипятком свиные туши. Солнце уже взошло из-за гор и ярко светило на побеленные стены дома и построек; влажная трава мягко поблескивала в его лучах. За спиной Джоди, в зарослях полыни, птицы скакали по земле и шуршали опавшими листьями; на склонах холма пронзительно верещали белки. Джоди все смотрел на ферму. Какая-то неопределенность висела в воздухе, предчувствие перемен, потерь и обретения чего-то нового, прежде неведомого. Два больших черных грифа-урубу пронеслись низко над холмом: их тени стремительно летели впереди. Значит, где-то неподалеку падаль. Джоди это знал. Может, корова издохла, а может, всего-навсего кролик: от грифов ничто не укроется. Джоди их не любил – как не любят все добрые существа, – но убивать их было запрещено, потому что они подбирали падаль.

Через несколько минут мальчик пошел вниз. Собаки давно бросили его и убежали в заросли полыни по своим делам. Джоди снова прошел через огород и остановился на секунду, чтобы раздавить ногой дыню, но веселее ему от этого не стало. Он поступил плохо и прекрасно это знал. Джоди закидал раздавленную дыню землей, чтобы никто не заметил.

Дома мать внимательно осмотрела его ногти и загрубевшие пальцы. Отправлять его в школу чистым было практически бесполезно: все равно по дороге где-нибудь испачкается. Миссис Тифлин покачала головой и вздохнула, увидев на пальцах сына черные трещины, вручила ему учебники, обед и проводила до дороги. Школа находилась в миле от фермы. Миссис Тифлин заметила, что этим утром губы у сына дергаются чаще обычного.

Джоди пустился в путь. Он набил карманы белыми кварцевыми камушками, которые валялись на дороге, и время от времени швырял ими то в птицу, то в какого-нибудь кролика, засидевшегося на солнце. На перекрестке за мостом он встретил двух друзей, и они зашагали в школу вместе – кривляясь и всячески дурачась по пути. Занятия начались всего две недели назад, поэтому среди учеников еще царил мятежный дух.

Примерно в четыре часа пополудни Джоди снова очутился на вершине гряды и посмотрел сверху вниз на свою ферму. Он поискал взглядом оседланных лошадей, но загон был пуст: отец еще не вернулся. Джоди медленно поплелся навстречу домашним обязанностям. Мать сидела на крыльце и штопала носки.

– На кухне для тебя два пончика, – сказала она.

Джоди скользнул на кухню, а через минуту вернулся оттуда с набитым ртом и половинкой пончика. Мать спросила, что сегодня проходили в школе, но слушать не стала.

– Джоди, сегодня наполни ящик для дров как следует. Вчера ты клал поленья крест-накрест, так что и половины ящика не вышло. Сегодня клади их поперек. И еще: то ли несушки прячут яйца, то ли их съедают собаки, ума не приложу! Поищи в траве гнезда.

Джоди, дожевывая пончик на ходу, пошел выполнять мамины поручения. Когда он покормил кур, на зерно слетелись и перепелки. Отец почему-то их любил и никогда не разрешал стрелять из ружья рядом с домом – чтобы не распугать перепелок.

Наполнив ящик для дров, Джоди взял свою винтовку 22-го калибра и пошел к холодному источнику возле зарослей полыни. Там он попил и стал целиться во все подряд, без разбору: в камни, в летящих птиц, в большой пузатый котел у кипариса, но стрелять не стрелял – патроны ему обещали подарить только на двенадцатый день рождения. А если отец увидит, как Джоди целится в сторону дома, то и вовсе три года придется ждать. Вспомнив об этом, мальчик отвел ружье и вниз с холма больше не целился: два года – и без того слишком долгий срок. Почти все подарки отца были с каким-нибудь подвохом. Это дисциплинировало.

Без отца и Билли Бака не ужинали, ждали до самой темноты. Когда они наконец вошли в дом, от них вкусно пахло бренди. Джоди обрадовался, ведь когда от отца вот так пахло, он иногда рассказывал истории про свою лихую молодость.

После ужина Джоди сел к камину, и его застенчивые вежливые глаза стали бегать из угла в угол: он ждал, когда же отец сообщит ему новость. Джоди чувствовал, что новости есть, но был разочарован. Отец строго погрозил ему пальцем и сказал:

– Отправляйся-ка спать, сынок. Завтра встанешь пораньше, ты мне нужен.

Конечно, это тоже было хорошо – Джоди любил делать что-нибудь необычное. Он уставился в пол, и его губы задергались, первыми задавая вопрос.

– А что утром? Заколем свинью? – тихо спросил он.

– Не важно. Иди спать.

Когда дверь за ним затворилась, Джоди услышал сдавленные смешки отца и Билли Бака. А позже, когда он уже лег в постель и попытался подслушать, о чем разговаривают в родительской спальне, до него донесся протестующий голос хозяина дома:

– Руфь, да он ведь гроши стоил!

Джоди несколько минут слушал уханье сов, охотящихся у сарая, стук веток о стены дома и мычание коров, а потом крепко уснул.

Когда утром зазвонил треугольник, Джоди вскочил и оделся куда быстрее обычного. Пока он торопливо умывался и причесывался, мать сердито прикрикнула на него:

– Не смей выходить из дому, пока не позавтракаешь как следует!

Джоди прошел в столовую и сел за длинный белый стол. Взяв себе большой оладушек, он положил на него два жареных яйца, накрыл сверху вторым оладушком и примял все это вилкой.

На кухню вошли отец и Билли Бак. По звуку их шагов Джоди понял, что они оба в башмаках, но на всякий случай заглянул под стол. Отец погасил керосиновую лампу и сурово посмотрел на сына, а Билли Бак вообще не стал на него смотреть. Пряча глаза от застенчивого мальчишеского взгляда, он макнул в кофе целый поджаренный хлебец.

– После завтрака пойдешь с нами! – строго распорядился Карл Тифлин.

После этого Джоди кусок в горло не лез: в воздухе повисло предчувствие неминуемой беды. Наконец Билли запрокинул голову, допил остатки кофе и вытер руки о джинсы, после чего они с отцом встали из-за стола и вместе вышли на улицу. Джоди почтительно отправился за ними. Он изо всех сил пытался остановить свои мысли и не гадать, что же будет дальше.

Мама крикнула им вслед:

– Карл! Только смотри, чтоб он школу из-за этого не прогулял!

Они прошли мимо кипариса, на ветке которого висел крючок для свиных туш, и мимо большого черного котла – выходит, свинью сегодня резать не будут. Солнце ярко освещало холм: деревья и постройки отбрасывали на траву длинные черные тени. Мистер Тифлин, Билли и Джоди срезали путь через сжатое поле и подошли к конюшне. Отец снял крючок и распахнул дверь. Всю дорогу солнце било им в глаза, поэтому вокруг теперь, казалось, стоял кромешный мрак. От сена и животных поднималось приятное тепло. Отец подошел к одному из стойл.

– Поди сюда! – велел он сыну.

Джоди к тому времени начал что-то различать в темноте. Он заглянул в стойло и тут же отшатнулся.

Из стойла на него смотрел рыжий жеребенок пони. Напряженные уши стояли торчком, в глазах горело неповиновение. Шерсть у него была грубая и густая, как у эрделя, а грива длинная и спутанная. У Джоди сдавило горло и перехватило дыхание.

– Его надо хорошенько вычесать, – сказал отец. – Если узнаю, что ты забыл его покормить или не убрал стойло, – сразу продам!

От восторга Джоди не мог смотреть пони в глаза. Секунду он разглядывал свои руки, а потом робко спросил:

– Он мой?

Никто ему не ответил. Джоди протянул руку к жеребенку: тот сперва обнюхал его серым носом, громко фыркая, потом оскалил крепкие зубы и куснул Джоди за пальцы, а в следующий миг затряс головой, будто бы хохоча. Мальчик посмотрел на свою руку в синяках.

– Что ж, – гордо сказал он, – кусается будь здоров.

Мужчины рассмеялись – с заметным облегчением. Карл Тифлин вышел из конюшни и отправился на холм, чтобы побыть одному – он был немного растроган и растерян. Билли Бак остался с Джоди. Говорить с ним было куда проще, и мальчик повторил свой вопрос:

– Он мой?

– Конечно! – деловым тоном ответил Билли. – Только ты должен правильно за ним ухаживать, пока не вырастет, и приучать к узде – я покажу, как это делается. Он еще маленький, ездить на нем пока рано.

Джоди снова протянул руку к рыжему пони, и на сей раз тот позволил погладить себе нос.

– Вот бы дать ему морковку! – сказал Джоди. – А где вы его взяли, Билли?

– Купили на аукционе у шерифа, – ответил тот. – В Салинас приехал цирк, да влез в долги и разорился. Шериф конфисковал у них имущество и пустил с молотка.

Пони вытянул голову и стряхнул челку с диких глаз. Джоди немножко погладил его по носу и потом тихо спросил:

– А как же… седла нет?

Билли Бак рассмеялся.

– Вот память дырявая! Идем, покажу.

Они вошли в упряжную, и Билли снял с крючка маленькое седло из красного сафьяна.

– Оно вообще-то цирковое, больше для красоты, – пренебрежительно сказал Билли Бак. – Для езды по лесам и долам не годится, но стоило оно гроши, вот мы и взяли.

Джоди не верил своим глазам, а говорить и вовсе не мог. Он погладил красную кожу кончиками пальцев и после долгого молчания выдавил:

– Зато как красиво будет!

Он постарался вспомнить что-нибудь столь же прекрасное и невероятное.

– Если у него еще нет клички, я назову его Горы Габилан!

Билли Бак прекрасно понимал его чувства.

– Уж больно ты длинно придумал. Давай назовем его просто Габилан. Это значит «сокол». Хорошее имя для коня. – Билли порадовался своей сообразительности. – Если будешь собирать волосы с хвоста, когда-нибудь я сплету тебе из них веревку. Отменный недоуздок получится.

Джоди захотелось вернуться в стойло.

– А мне разрешат отвести его в школу… показать ребятам?

Билли покачал головой:

– Он еще даже к недоуздку не приучен. Ты бы видел, как мы его сюда вели, – чуть не волоком тащили! Ну все, тебе пора в школу.

– Тогда я приведу ребят домой! – сказал Джоди.

В тот же день, на полчаса раньше обыкновенного, с холма бегом спустились шесть мальчишек: они тяжело дышали и мчались, опустив головы и резво работая локтями. На дом ребята даже не взглянули, а сразу кинулись через сжатое поле к конюшне. Там они застенчиво замерли перед стойлом и подняли на Джоди распахнутые глаза, в которых светилось новое безграничное уважение. До сего дня Джоди был обычным мальчишкой в комбинезоне и синей рубашке – тише остальных, да и трусоват немного. Но теперь все изменилось. В ребятах проснулось тысячелетнее, неосознанное почтение пешехода перед всадником. Они чувствовали, что человек на коне гораздо сильнее пешего, даже если он меньше ростом или хрупче телосложением. Джоди словно бы чудом поднялся на высокий пьедестал, куда им пути не было. Габилан высунул голову из стойла и принюхался к мальчишкам.

– Давай покатаемся! – закричали они. – Давай заплетем ему ленты в хвост, как на ярмарке! Когда ты на него сядешь?

Джоди расхрабрился. Он тоже почуял свое превосходство над пешеходами.

– Он еще мал, и кататься на нем нельзя будет очень долго. Сначала нужно приучить его к узде – Билли Бак мне покажет.

– Что же, и поводить его нельзя?

– Да не приучен он, говорю, – сказал Джоди. Первый раз ему хотелось поводить жеребенка самому, без свидетелей. – Идемте, покажу седло.

Они молча уставились на красный сафьян, от потрясения лишившись дара речи.

– Для езды по лесам и долам такое седло не годится, – важно пояснил Джоди. – Но зато оно красивое. А если поеду в заросли, без седла пока обойдусь.

– Да как же ты заарканишь корову, если не будет седла с рожком?

– Ну, может, на каждый день мне другое седло купят. Папа наверняка захочет, чтобы я помогал ему со скотом.

Джоди дал им потрогать седло, показал медный подшеек на уздечке и большие медные пуговицы на висках, где пересекались оголовок и налобник. Все это было слишком чудесно и невероятно. Мальчики вскоре ушли, и каждый мысленно гадал, что бы такого ценного предложить Джоди за разрешение покататься на его рыжем пони, когда придет пора.

Джоди обрадовался их уходу. Он снял со стены щетку и скребницу, открыл стойло и осторожно вошел. Глаза у пони сверкнули, он приготовился лягаться. Но Джоди осторожно тронул его за плечо и погладил по длинной выгнутой холке, как всегда делал Билли Бак, низким голосом приговаривая: «Вот так, вот та-а-ак, малыш». Жеребенок постепенно успокоился. Джоди чистил и вычесывал его шерсть, пока на полу стойла не собралась горка волос. Шкура пони заблестела и приобрела рыжий отлив, однако Джоди все казалось, что этого недостаточно. Он заплел Габилану гриву и челку, потом распустил все косички и заново расчесал.

Джоди не слышал, как в конюшню вошла мать. Она была чем-то раздосадована, но стоило ей увидеть Джоди за работой, как в ней проснулась странная гордость.

– Ты забыл про дрова? – ласково спросила она. – Скоро стемнеет, а в доме ни одного полена. И куры не кормлены.

Джоди тут же отложил в сторону щетку и скребницу.

– Совсем забыл, мэм.

– С этого дня сперва выполняй все обязанности по дому, а потом уж берись за пони. Тогда ты будешь все успевать. Теперь за тобой глаз да глаз нужен, иначе и свое имя скоро не вспомнишь!

– А можно дать ему морковки с огорода, мэм?

Она призадумалась.

– Что ж… почему бы и нет? Только бери самые крупные и твердые.

– Морковь полезна для шерсти, – сказал Джоди, и миссис Тифлин снова ощутила прилив странной гордости.

После появления на ферме жеребенка Джоди стал просыпаться задолго до звона треугольника и даже раньше матери. Он тихонько одевался и бесшумно шел в конюшню проведать Габилана. Тихими серыми утрами земля, трава, постройки и деревья были двух цветов: черно-серебристые, точно на негативе. Джоди тихо крался в конюшню мимо спящих камней и спящего кипариса. Сонно щелкали индейки, примостившиеся на высоких ветках – подальше от койотов. Поля поблескивали морозным серебром, и в росистой траве виднелись четкие следы кроликов и полевок. Взъерошенные собаки выбирались из конур, разминая затекшие лапы и низко урча. Учуяв Джоди, они поднимали задеревеневшие хвосты и приветственно махали – чернохвостый Катыш и Пират, будущий пастух, – а потом снова укладывались спать в теплые постели.

Странное это было время, и утренний путь до конюшни представлялся Джоди продолжением сна. Поначалу он любил изводить себя страшными фантазиями о том, что Габилан сбежал из стойла или, того хуже, что его никогда не было. Были и другие восхитительно-мучительные страхи: что крысы прогрызли в красном седле жуткие дырки, что мыши съели чудесный хвост Габилана и от него осталась жалкая веревка. Последний отрезок пути до конюшни Джоди обычно пробегал. Торопливо отомкнув ржавую щеколду, он заходил внутрь и сразу видел глаза Габилана: как бы тихо он ни отпирал дверь, тот все равно успевал проснуться и ждал его, топая передней ногой и сверкая глазами-угольями.

Иногда, если днем предстояли полевые работы, Джоди заставал в конюшне Билли Бака: тот чистил и запрягал лошадок. Билли долго смотрел на Габилана, рассказывая Джоди всякие интересные факты о лошадях. Например, они очень боятся за свои ноги, поэтому хороший конюх должен время от времени гладить им копыта и голени, чтобы снять страх. А еще лошади ужасно любят, когда с ними разговаривают, поэтому Джоди должен всегда беседовать со своим пони и объяснять ему все свои действия. Неизвестно, все ли сказанное понимают лошади, поэтому на всякий случай лучше думать, что понимают они все. Лошадь нипочем не станет артачиться, если ей объяснить, что и зачем ты делаешь. Билли приводил примеры из жизни: как-то раз его лошадь выбилась из сил и еле волочила ноги, но стоило ей сказать, что они почти на месте, как она встрепенулась и резво побежала вперед. А другой конь от страха встал на месте и стоит, не шелохнется, а когда хозяин объяснил ему, что да как, смирно пошел дальше. Во время этих бесед Билли нарезал себе штук двадцать-тридцать соломинок и засовывал их под шляпную ленту – на случай если днем захочется поковырять в зубах или просто что-нибудь пожевать.

Джоди слушал внимательно, потому что знал – да и вся округа знала, – что Билли Баку в обхождении с лошадьми нет равных. Сам Билли ездил на жилистой индейской лошадке с большой некрасивой головой, похожей на кувалду, но лошадка эта на любых состязаниях брала первые места. Билли запросто арканил бычка, привязывал лассо к рожку на седле и спрыгивал на землю, а дальше его лошадь сама не давала быку спуску, пока тот не падал без сил на землю.

Каждое утро, почистив и вычесав пони, Джоди открывал стойло, и Габилан мчался мимо него на улицу, в загон. Там он носился галопом по кругу, а потом вдруг делал прыжок вперед и приземлялся на прямые ноги. Он вздрагивал, словно с испугу, навострял уши и страшно закатывал глаза. Надурачившись вволю, он наконец шел к поилке и по самые ноздри погружал морду в воду. Джоди очень этим гордился, ведь о лошадях судят именно по тому, как они пьют: плохая едва касается губами воды, а бойкая и здоровая окунет всю морду, только ноздри наверху оставит.

Джоди любовался своим пони и подмечал такие подробности, на которые никогда прежде не обращал внимания: блестящие мускулистые бока, тугие связки на крупе, сжимающиеся точно в кулак, и рыжий блеск шкуры на солнце. Джоди с рождения рос рядом с лошадьми, однако никогда раньше к ним не присматривался. Теперь же он заметил, что по ушам можно определить настроение лошади, и они даже придают особое выражение морде. Пони разговаривал ушами. По их форме и расположению можно было точно узнать, как он себя чувствует. Иногда они были навострены, а иногда сникали. Сердясь или пугаясь, Габилан отводил уши назад, а когда был всем доволен и любопытничал, направлял их вперед.

Билли Бак сдержал слово. Ранней осенью начались тренировки. Сперва приучали Габилана к недоуздку – это оказалось труднее всего, потому что начало всегда самое трудное. Джоди держал морковку на вытянутой руке и манил за собой жеребенка, одновременно потягивая за веревку. Почувствовав натяжение, Габилан тут же упирался ногами в землю и артачился. Но со временем он привык. Джоди водил его за собой по всей ферме, а потом вообще бросил веревку: пони шел за ним сам, куда бы Джоди ни направился.

Потом начали тренировать Габилана на корде. Дело пошло куда медленнее. Джоди становился посреди загона, брался за один конец корды и щелкал языком: пони начинал идти по кругу, удерживаемый длинной веревкой. После второго щелчка Габилан переходил на рысь, после третьего – на галоп, и так носился по кругу, получая от тренировок огромное удовольствие. А потом Джоди кричал: «Тпр-ру!» – и Габилан тут же останавливался. Все команды и движения он выучил довольно скоро, а вот вести себя продолжал плохо: то и дело кусал Джоди за штаны, наступал ему на ноги, а иногда заводил уши назад и норовил со всех сил лягнуть хозяина в живот. После каждой такой выходки он весь подавался назад и весело ржал.

Билли Бак тем временем каждый вечер плел веревку из конских волос. Джоди собирал их в мешочек, а по вечерам садился рядом с Билли и наблюдал, как тот работает: сначала скручивает два волоска в тоненькую нить, потом из нескольких таких нитей сплетает шнур, а шнуры – в веревку, которую катает ногой по полу, чтобы она стала твердая и круглая.

Теперь Габилан работал на корде почти безупречно. Отец Джоди с недовольством наблюдал за тем, как пони по первой команде останавливается, переходит на рысь и на галоп.

– Вырастишь себе цирковую лошадь, – проворчал он как-то раз. – Терпеть не могу цирковых лошадей. Никакого достоинства в них нет, лишь бы фокусничать. Ну да, цирковая лошадь – вроде актера. Ни достоинства своего, ни характера! – И добавил: – Пора приучать его к седлу.

Джоди ринулся в упряжную. Вот уже несколько дней он учился ездить в седле, кладя его на козлы для пилки дров. Ему никак не удавалось отрегулировать длину стремени, оно было то слишком коротко, то длинно. Иногда, «скача» на козлах среди хомутов, гужей и уздечек, Джоди представлял, что вокруг него не стены, а бескрайние поля, поперек седла лежит винтовка, а в ушах отдается топот копыт.

Оседлать пони оказалось непростой задачей. Габилан горбился, вставал на дыбы и артачился, не давая затянуть подпругу. Седло снова и снова водружали ему на спину, пока он наконец не сдался. Подпруга тоже пришлась ему не по душе. С каждым днем Джоди затягивал ее все туже и туже, пока Габилан вовсе не перестал замечать седло.

Пришел черед уздечки. Билли объяснил, что для начала вместо удил можно использовать палочку лакрицы – так Габилан привыкнет держать что-нибудь во рту.

– Конечно, ко всему можно принудить и силой, – сказал Билли. – Но лошадка от этого лучше не станет, всегда будет чем-то напугана и встревожена.

Полностью взнузданный, Габилан так крутил головой и щупал языком удила, что в уголках рта выступила кровь. Он терся головой о ясли, чтобы снять уздечку, без конца прядал ушами, а глаза его налились кровью от страха и злости. Джоди ликовал, ведь только лошадь с плохим характером не сопротивляется, когда ее приучают к узде.

Он с содроганием представлял себе тот миг, когда впервые сядет в седло. Пони наверняка его сбросит. В этом ничего постыдного нет: позор будет, если Джоди не встанет и не попытается влезть на коня еще раз. Иногда ему снилось, что он валяется в грязи, плачет и не может встать. Чувство стыда после таких снов держалось до самого обеда.

Габилан рос быстро: ноги его утратили жеребячью хрупкость и длину, грива почернела и удлинилась. От постоянной чистки и вычесывания шкура блестела, точно лакированная. Чтобы копыта не трескались, Джоди регулярно смазывал их маслом и подравнивал.

Недоуздок из конских волос был почти готов. Отец подарил Джоди свои старые шпоры: заузил дужки, укоротил ремешки и подтянул цепочки, так что они пришлись ему впору. А однажды Карл Тифлин сказал:

– Твой пони растет быстрее, чем я ожидал. Ко Дню благодарения сможешь на нем покататься. Сам-то сумеешь удержаться в седле?

– Не знаю, – робко ответил Джоди. До Дня благодарения оставалось всего три недели. Только бы не было дождя! Вода могла оставить пятна на красном седле.

Габилан к тому времени полюбил Джоди. Он радостно ржал, заслышав его шаги по сжатому полю, а на пастбище подбегал к нему по первому свистку. Всякий раз Джоди угощал его вкусной морковкой.

Билли Бак все время давал мальчику советы по верховой езде.

– Как только заберешься наверх, крепко держись коленями, а руки убери подальше от седла. Если он тебя сбросит, не отчаивайся. На любого ездока найдется лошадь, которая его скинет, даже на самого умелого. Надо сразу же, пока пони не успел опомниться, залезть на него снова. И со временем он перестанет тебя сбрасывать – потому что больше не сможет. Вот так оно и делается.

– Надеюсь, дождя не будет…

– А чего? Не хочешь в грязи валяться?

Отчасти это было так, но больше всего Джоди боялся, что в пылу сражения Габилан поскользнется, упадет на него и сломает ему ногу или бедро. Он уже видел такие случаи: несчастные ездоки извивались в грязи, точно раздавленные насекомые, и это было очень страшно.

Джоди садился на козлы и учился держать поводья в левой руке, а шляпу – в правой. Таким образом, руки в самый ответственный момент у него будут заняты, и он при всем желании не сможет ухватиться за седло, когда начнет падать. Думать о том, что будет, если он все-таки возьмется за рожок, Джоди не любил: наверное, он так опозорится, что отец с Билли Баком и разговаривать с ним больше не станут. Потом слух пойдет дальше, и маме тоже станет за него стыдно. А уж когда узнают ребята в школе… нет, лучше даже не представлять.

Седлая Габилана, Джоди начал понемногу ставить ногу в стремя, однако садиться в седло не пытался – это было строго запрещено до Дня благодарения.

Каждый день он надевал на своего пони красное седло и крепко затягивал подпругу. Габилан уже научился раздувать живот, пока под ним застегивали ремешки, а потом сдувать. Иногда Джоди подводил его к зарослям полыни и давал напиться из круглой замшелой кадки, а иногда вел по сжатому полю на вершину холма, откуда открывался вид на белый Салинас, геометрию огромной долины и дубки, общипанные снизу овцами. Порой Джоди и Габилан продирались сквозь высокую полынь к небольшим полянкам, настолько заросшим со всех сторон, что от прежней жизни и прежнего мира оставался только кружок неба над головой. Габилану нравились эти вылазки: он держал голову очень высоко и раздувал ноздри от любопытства. Возвращаясь из таких экспедиций, они оба терпко пахли полынью.

Время до праздника тянулось медленно, но зима пришла быстро. Тучи затянули все небо и целыми днями висели над долиной, задевая животами вершины холмов, а по ночам дули промозглые ветра. С дубов постоянно облетали листья, так что скоро они запорошили всю землю, но сами деревья ничуть не изменились и выглядели по-прежнему.

Джоди мечтал, чтобы до Дня благодарения не было дождя, однако дожди все-таки начались. Коричневая земля потемнела, деревья влажно заблестели. Стерня стала черной от плесени; стога от сырости посерели, а мох на крышах, который все лето был серым, как шкура ящерицы, сделался изумрудно-зеленым. Всю неделю, пока шел дождь, Джоди держал пони в теплой и сухой конюшне – только после школы давал ему немного размяться и напиться воды из поилки в дальнем загоне. За все это время Габилан ни разу не вымок.

Дожди лили так долго, что из земли проклюнулась свежая травка. Джоди ходил в школу в непромокаемом плаще и резиновых сапогах. Но в один прекрасный день солнце все-таки вышло из-за туч. Джоди, работая с утра в стойле, сказал Билли Баку:

– Может, оставить Габилана на свежем воздухе, пока я в школе?

– Ну да, ему полезно погреться на солнышке, – кивнул Билли. – Животные не любят долго взаперти сидеть. Мы с твоим отцом поедем на холм – чистить ручей от листьев. – Билли кивнул и стал ковыряться в зубах соломинкой.

– А если начнется дождь… – начал было Джоди.

– Не, сегодня вряд ли. Видишь, туча вся уж вылилась. – Билли засучил рукава и надел на них повязки. – Ну а если и поморосит немножко, вреда от этого не будет.

– Но все-таки, если дождь начнется, ты его заведи в конюшню, хорошо? Как бы он не простудился. Если заболеет, до Дня благодарения его не вылечишь.

– Не вопрос! Если пойдет дождь и мы вернемся вовремя, я его заведу. Но дождя не будет, вот увидишь.

И Джоди ушел в школу, оставив Габилана на улице.

Билли Бак редко в чем-нибудь ошибался. Почти никогда. Но в тот день он ошибся с прогнозом погоды, и сразу после полудня на холмы села новая серая туча, из которой хлынул сильный дождь. Джоди слышал, как он стучит по крыше школы, и даже подумывал отпроситься с урока в туалет – а там сбежать домой, чтобы завести Габилана в стойло. Влетит ему, конечно, сразу: и дома, и в школе. Потом Джоди вспомнил заверение Билли, что дождик не повредит пони, и успокоился. Когда уроки наконец-то закончились, он помчался домой сквозь темную стену воды. По склонам дорожной насыпи бежали мутные ледяные ручьи, холодный порывистый ветер бросал в лицо Джоди косые струи. Поскальзываясь на грязном и мокром гравии, он мчался домой.

С вершины холма он увидел Габилана: тот стоял в загоне, опустив голову и повернувшись крупом к холодному ветру и дождю. Рыжая шкура почти почернела, с нее струилась вода. Джоди подбежал к конюшне, распахнул дверь и за челку повел Габилана внутрь. Там он нашел кусок дерюги и принялся изо всех сил растирать ею мокрую шерсть, ноги и копыта. Габилан терпел, но временами по его телу, точно порывы ветра, пробегала дрожь.

Высушив его как следует, Джоди сходил домой за горячей водой и вымочил в ней овес. Габилан не очень-то проголодался. Он без особой охоты клевал горячее месиво и все время вздрагивал. От его влажной спины поднимался едва заметный пар.

Билли Бак и Карл Тифлин вернулись домой поздно, на улице почти стемнело.

– Когда полило, мы поехали к Бену Херчу и там пережидали. Но дождь шел почти весь день, – объяснил Карл Тифлин. Джоди с укоризной посмотрел на Билли Бака, и тот виновато потупился.

– Ты ведь говорил, что дождя не будет! – упрекнул его Джоди.

Он отвел взгляд в сторону.

– Да в эту пору что угодно может случиться, разве тут предугадаешь… – Оправдание было слабое. Он не имел права на ошибку и знал это.

– Пони промок насквозь!

– Ты его высушил?

– Растер дерюгой и накормил горячим овсом.

Билли одобрительно кивнул.

– Как думаешь, он простудится, Билли?

– Маленький дождик никому не повредит, – заверил он Джоди.

Тут в разговор вмешался отец.

– Лошадь – это тебе не болонка какая-нибудь, ясно? – выговорил он сыну. Карл не терпел больных и слабых, а ко всем немощным питал острое презрение.

Мама Джоди поставила на стол блюдо с жареным мясом, отварной картошкой и тыквенное пюре. От еды валил пар. Все сели к столу, и за едой Карл продолжал ворчать по поводу телячьих нежностей.

Билли Баку было очень совестно.

– Ты его закутал? – спросил он.

– Нет, попоны не нашлось. Я набросил ему на спину мешковину.

– После ужина сходим и накроем его получше.

После этого Билли полегчало. Когда отец Джоди сел у камина, а мать стала мыть посуду, он нашел фонарь, и они с Джоди пошли к конюшне, меся ногами грязь. В конюшне было темно, тепло и сладко пахло сеном. Лошади все еще доедали ужин.

– Ну-ка, держи фонарь! – приказал Билли, а сам принялся щупать ноги и бока Габилана. Он прижался щекой к его серой морде, приподнял веки и осмотрел глаза, сунул пальцы в уши, пощупал десны.

– Вид у него неважнецкий, – сказал Билли. – Дай-ка я его разотру.

Билли нашел мешок и принялся изо всех сил растирать Габилану ноги, грудь и холку. Пони терпеливо сносил растирания. Наконец Билли принес из упряжной большую ватную попону, набросил ее на спину пони и перевязал на груди бечевкой.

– Ну все, к утру будет как огурчик, – сказал Билли.

Когда Джоди наконец-то вернулся в дом, мать встала ему навстречу.

– Тебе давно пора быть в постели. – Она взяла его за подбородок и убрала с глаз спутанные волосы. – Не волнуйся насчет пони. С ним все будет хорошо. Лучшего ветеринара, чем Билли, во всей долине не сыскать.

Джоди и не знал раньше, что она понимает его чувства. Он мягко отстранился, встал на колени у камина и стоял там, пока не начало жечь живот. Прожарившись как следует, он пошел спать, но долго не мог уснуть, а потом проснулся среди ночи. В комнате было темно, однако воздух за окном будто бы уже посерел, как бывает перед самым рассветом. Джоди встал, нашел комбинезон и стал его натягивать, когда часы в гостиной пробили два ночи. Он отложил одежду и снова лег спать, а когда открыл глаза, солнце уже вовсю светило. Впервые в жизни он не услышал звона треугольника и проспал завтрак. Джоди вскочил, кое-как оделся и побежал вниз, на ходу застегивая рубашку. Мать молча подняла на него голову и вернулась к работе. Взгляд у нее был задумчивый и ласковый. Иногда на губах появлялась едва заметная улыбка, но взгляд при этом не менялся.

Джоди побежал к конюшне. На полпути туда он услышал звук, который боялся услышать: хриплый лошадиный кашель. Джоди припустил со всех ног, распахнул дверь конюшни и увидел в стойле Билли Бака. Своими сильными ручищами он растирал Габилану ноги. Завидев Джоди, он поднял голову и весело улыбнулся:

– Ерунда, обычная простуда! Мы его вмиг вылечим.

Джоди заглянул пони в глаза. Они были наполовину прикрыты, веки сухие и опухшие. В уголках глаз запекся гной. Уши Габилана поникли, голова безвольно висела. Джоди протянул к нему руку, но пони этого даже не заметил. Он снова надсадно закашлял, а из ноздрей вытекла тонкая прозрачная струйка.

Джоди поднял глаза на Билли:

– Он ужасно болен!

– Немного простудился, говорю же, – возразил тот. – Ну все, ступай – завтракать и в школу. Я за ним присмотрю.

– А вдруг ты что-нибудь натворишь… бросишь его?

– Нет, не брошу! Ни на шаг от него не отойду, обещаю. Завтра воскресенье, весь день будешь с ним сидеть. – Билли опять сплоховал и очень тревожился из-за этого. Пони надо было вылечить как можно скорее.

Джоди поплелся в дом и равнодушно сел за стол. Яйца и бекон уже остыли и покрылись коркой жира, но он этого не заметил: съел столько, сколько обычно, и даже не стал просить у мамы позволения не идти в школу. Она взяла у сына пустую тарелку и погладила его по голове.

– Билли позаботится о пони, не переживай, – заверила она его.

Весь день Джоди бродил по школе как неприкаянный, отвечать на уроках не мог, читать тоже. Даже не смог признаться друзьям, что его пони заболел – испугался, что от этого он разболеется еще сильнее. Когда уроки наконец-то закончились, Джоди с замиранием сердца отправился домой. Остальные мальчишки убежали вперед, а он едва передвигал ногами, жалея, что нельзя идти так всю жизнь и никуда не приходить.

Билли сидел в конюшне, как и обещал, а пони совсем поплохел. Глаза превратились в две тонкие, подернутые пеленой щелочки – Габилан наверняка ничего не видел, – а дыхание с пронзительным свистом вырывалось из ноздрей. Время от времени он фыркал, пытаясь прочистить нос, но тот как будто закупоривался еще сильнее. Джоди обреченно посмотрел на шкуру Габилана: она стала жесткая, грубая и полностью утратила былой лоск. Билли молча стоял рядом со стойлом. Джоди не хотел задавать этот вопрос, но знать был должен:

– Билли, он… он поправится?

Билли протянул руку под подбородок Габилана и что-то нащупал.

– Потрогай, – сказал он Джоди и положил его пальцы на большую опухоль под челюстью. – Когда шишка станет еще больше, я ее вскрою, и ему сразу полегчает.

Джоди быстро отвел взгляд: он понял, о чем речь.

– Что с ним?

Билли не хотелось отвечать, но выхода не было. Третью ошибку он позволить себе не мог.

– Мыт, – коротко ответил он. – Ты не волнуйся, я его вытащу. И не таких вытаскивал. Сейчас надо хорошенько его пропарить. Поможешь мне?

– Да, – горько ответил Джоди. Он пошел за Билли в амбар и смотрел, как тот готовит паровую баню для Габилана: брезентовый мешочек с завязками. Билли насыпал в него овса на треть, бросил несколько горстей хмеля, а сверху плеснул карболки и скипидара.

– Пока я все это мешаю, сбегай домой и принеси чайник с кипятком, – распорядился Билли.

Через несколько минут Джоди вернулся. Билли крепко завязал мешок за ушами Габилана, а потом сквозь небольшое отверстие стал поливать сухую смесь кипятком. Пони дернулся, когда его морду окутало горячее облако, но живительные пары быстро прочистили носовые каналы и стали проникать в легкие. Пони громко задышал, лихорадочно затряс ногами и зажмурился, спасая глаза от едкого облака. Билли подливал горячую воду еще минут пятнадцать, а потом отставил чайник и снял с Габилана брезентовый мешок. Вид у пони стал гораздо лучше, он задышал свободно, и глаза открылись почти полностью.

– Видишь, как ему полегчало, – сказал Билли. – Теперь надо снова закутать его в попону. Глядишь, к утру уже пойдет на поправку.

– Можно, я останусь с ним на ночь? – спросил Джоди.

– Нет, не надо. Я принесу сюда одеяло и посплю на сене. Завтра можешь сидеть тут весь день и еще разок дать ему подышать паром, если понадобится.

Уже наступили сумерки, когда семья села ужинать. Джоди даже и не заметил, что кто-то другой взял на себя его обязанности: покормил кур и принес в дом дров. Он пошел к зарослям полыни и напился воды из деревянной кадки. Она была такая ледяная, что заломило зубы, а все тело пробила дрожь. Небо над холмами еще не потемнело. Высоко-высоко, в последних лучах солнца парил ястреб, похожий на яркую искру: от его грудки отражался свет. Два черных дрозда гнали ястреба вниз, переливаясь на солнце. На западе снова сгущались тучи.

За ужином отец Джоди молчал, но когда Билли Бак взял одеяла и отправился спать в конюшню, Карл подкинул в камин побольше дров и стал рассказывать истории: о дикаре с лошадиным хвостом и ушами, который бегал голышом по долине, и о полукошках-полукроликах на ранчо «Моро Кохо», которые лазали по деревьям и охотились на птиц. Вспомнил он и знаменитых братьев Максвелл, которые обнаружили золотую жилу, да так хорошо ее спрятали, что потом не смогли отыскать.

Джоди сидел, подперев руками подбородок; его губы беспокойно дергались, и отец вскоре понял, что сын его почти не слушает.

– Умора, правда? – спросил он Джоди.

Тот вежливо засмеялся и кивнул. Обидевшись и рассердившись, отец перестал рассказывать истории, а Джоди через какое-то время взял фонарь и отправился в конюшню. Билли Бак спал, а пони, кажется, заметно полегчало – только воздух по-прежнему немного хрипел в легких. Джоди посидел с Габиланом, гладя его грубую рыжую шерсть, а потом забрал фонарь и вернулся в дом. Когда он лег, в его комнату вошла мама.

– Тебе не холодно? Одеяла хватает? Зима уж на дворе.

– Не холодно, мэм.

– Ну, отдохни и выспись как следует. – Она хотела выйти, но помедлила. – Пони обязательно поправится.

Джоди очень устал. Он быстро уснул и не просыпался до самого утра. Потом зазвонил треугольник, и не успел Джоди выскочить из дома, как на кухню вошел Билли Бак.

– Ну как он? – спросил Джоди.

Билли всегда жадно набрасывался на завтрак, и сегодняшнее утро не стало исключением.

– Неплохо. Сегодня вскрою ему шишку. Может, тогда он совсем поправится.

После завтрака Билли достал свой лучший нож – с острым, как иголка, кончиком. Он долго точил блестящий клинок небольшим наждачным камнем, затем пощупал лезвие мозолистым пальцем и наконец опробовал на своей верхней губе.

По дороге в конюшню Джоди заметил, что молодая трава уже здорово подросла, а жнивье с каждым днем все больше тает в зеленом самосеве. Утро было морозное и солнечное.

Джоди с первого взгляда понял, что пони стало хуже. Глаза у него были закрыты и запечатаны твердой коркой гноя. Голова висела так низко, что нос почти касался соломы. С каждым выдохом он издавал тихий стон – глубокий и терпеливый.

Билли поднял слабую голову и быстро полоснул ножом по шишке. Из раны брызнул желтый гной. Джоди держал Габилану голову, пока Билли обрабатывал рану карболовой мазью.

– Ну, теперь точно поправится, – заверил он Джоди. – Вся хворь – от этого желтого яда.

Джоди недоверчиво покосился на Билли:

– Он ужасно болен.

Билли долго раздумывал, что бы сказать, и уже хотел выдать очередное пустое утешение, но вовремя опомнился.

– Да, болен, – наконец проронил он. – Но я и не таких вытаскивал. Если он не схватит воспаление легких, мы его вылечим. Теперь побудь с ним. Станет хуже – сразу зови меня.

После ухода Билли Джоди долго стоял рядом с пони и гладил его промеж ушей. Тот не крутил головой, как раньше, когда был здоров, а его стоны становились все более утробными.

В конюшню, призывно виляя хвостом, заглянул пес Катыш. Джоди так задело его прекрасное самочувствие, что он нашел на полу большой черный ком и швырнул его в собаку. Катыш взвыл и убежал зализывать ушибленную лапу.

Через несколько часов Билли Бак вернулся и снова дал Габилану подышать целебным паром. Джоди наблюдал за его действиями, надеясь, что пони снова полегчает, как вчера. Дышать он стал свободнее, но головы так и не поднял.

Воскресенье тянулось медленно. Днем Джоди сходил в дом, принес оттуда постель и разложил ее на сене в конюшне, даже не спросив разрешения у матери. По ее взгляду он понял, что сейчас ему позволено почти все. Вечером он повесил фонарь над стойлом и оставил гореть. Билли велел ему время от времени растирать Габилану ноги.

В девять часов поднялся сильный ветер. От монотонного воя за стенами конюшни Джоди, несмотря на тревогу, потянуло ко сну. Он забрался под одеяло и уснул, но глухие стоны Габилана преследовали его всю ночь. А потом что-то загрохотало, и Джоди наконец проснулся: по конюшне гулял ветер. Джоди вскочил и увидел, что дверь распахнута, а Габилана в стойле нет.

Он поймал болтающийся фонарь и выбежал на улицу, где буйствовал ветер. Габилан плелся в темноту, опустив голову и медленно, почти машинально передвигая ногами. Когда Джоди подбежал к нему и, ухватив за челку, повел обратно в конюшню, пони и не думал сопротивляться. Он стонал все громче, а дыхание все пронзительнее свистело в легких.

Джоди был рад, когда на рассвете в конюшню пришел Билли Бак. Несколько секунд он смотрел на пони так, словно впервые его видел, а потом принялся опять щупать его бока и уши.

– Джоди, – сказал он наконец, – я сейчас кое-что сделаю… Тебе лучше этого не видеть. Сбегай пока домой.

Джоди схватил его за руку:

– Ты что, пристрелить его хочешь?

Билли погладил его по голове:

– Нет. Габилану нужно проделать маленькое отверстие в трахее, чтоб он мог дышать. Нос совсем забит. Когда он поправится, заткнем дырочку медной пуговицей.

Джоди не смог бы уйти, даже если бы захотел. Смотреть на кровавый разрез было ужасно, но куда ужаснее было знать, что Габилана режут, и не видеть этого.

– Нет уж, я останусь, – горько сказал он. – А это точно обязательно?

– Да, точно. Раз ты остаешься, подержи ему голову. Только смотри, чтоб тебе плохо не стало.

В руке Билли опять сверкнул острый нож, и он снова его наточил – так же тщательно, как вчера. Джоди запрокинул Габилану голову, чтобы шея напряглась, и Билли долго щупал ее в поисках нужного места. Джоди всхлипнул всего один раз, когда блестящий кончик ножа скрылся в горле Габилана. Пони вяло отпрянул и замер на месте, дрожа всем телом. Кровь хлынула по ножу на руку Билли и впиталась в рукав рубашки. Уверенными движениями он проделал в горле пони круглое отверстие – из него с шумом, разбрызгивая кровь, стал вырываться воздух. От прилива кислорода пони вдруг набрался сил, ударил задними ногами и попробовал встать на дыбы, но Джоди держал его за голову, пока Билли смазывал рану карболовой мазью. Они все сделали правильно. Кровь скоро перестала течь, и воздух начал мерно, с тихим бульканьем входить и выходить из отверстия.

Ветер принес с собой дождь, капли которого всю ночь барабанили по крыше. Потом зазвенел треугольник.

– Ступай поешь, а я подожду, – сказал Билли. – Надо смотреть, чтобы рана не затянулась.

Джоди медленно вышел из конюшни. Он слишком упал духом, чтобы рассказать Билли о ночном происшествии: как дверь конюшни распахнулась и Габилан вышел на улицу. Джоди выбрел в мокрое серое утро и поплелся к дому, хлюпая ногами по грязи. Мама накормила его и переодела во все сухое. Вопросов она не задавала: как будто знала, что отвечать он сейчас не в состоянии. Но когда Джоди поел и собрался в конюшню, мама вынесла ему полную сковородку горячей еды.

– Накорми пони вот этим, – сказала она.

Джоди сковородку не взял.

– Он ничего не ест! – бросил он и выбежал из дома.

В конюшне Билли показал ему, как намотать вату на палочку и прочищать ею рану, чтобы та не забивалась.

Потом в конюшню пришел отец Джоди. Он постоял молча перед стойлом, повернулся к сыну и спросил:

– Может, поедешь лучше со мной? Я собираюсь на холм.

Джоди покачал головой.

– Поехали, ну что ты будешь тут киснуть? – настаивал отец.

Билли сердито повернулся к нему.

– Оставь малого в покое! Это же его пони, разве не ясно?

Карл Тифлин, не сказав ни слова, вышел на улицу. Он был очень обижен.

Все утро Джоди прочищал отверстие в горле Габилана: воздух свободно входил и выходил. Днем пони устало завалился на бок и вытянул шею.

Билли вернулся.

– Если будешь сидеть тут всю ночь, – сказал он Джоди, – ступай домой и немного поспи.

Джоди вяло поплелся в дом. Небо прояснилось и стало прозрачного голубого цвета. Птицы повсюду лакомились червяками, выползшими после дождей на поверхность земли.

Джоди дошел до зарослей полыни и присел на край замшелой кадки. Он посмотрел на дом, на старый барак и на темный кипарис возле него. Все это было родным и хорошо знакомым, но вместе с тем странно изменилось. Ферма стала местом событий, обрамлением для всего происходящего. Холодный ветер теперь дул с востока: значит, дождя какое-то время больше не будет. Из-под земли пробивались крошечные зеленые пальчики свежей травы. Грязь вокруг родника была испещрена следами перепелок.

Через огород к нему бочком и с виноватой мордой бежал Катыш. Джоди вспомнил, как швырнул в него сегодня комом земли, обнял за шею и поцеловал в большой черный нос. Катыш сел и почтительно замер на месте, словно бы понимая важность происходящего. Черный хвост мерно постукивал по земле. Джоди выдернул из шеи Катыша разбухшего от крови клеща и раздавил между больших пальцев. Ему стало противно, и он вымыл руки под струей воды.

Если бы не постоянный ветер, на ферме стояла бы полная тишина. Джоди знал, что мама не станет ругаться, если он пропустит обед. Посидев немного у родника, он отправился обратно к конюшне. Катыш заполз в свою конуру и тихо, протяжно скулил.

Билли Бак встал с ящика и вручил Джоди палочку с ватой. Пони неподвижно лежал на боку, рана на его шее лихорадочно вздымалась и опадала. Увидев сухую, помертвевшую шерсть, Джоди наконец понял, что надежды нет: пони не выживет. Такую же мертвую шерсть он видел раньше на умирающих собаках и коровах, то был верный знак – вернее некуда. Джоди тяжело сел на ящик и закрыл дверцу стойла. Долгое время он не сводил глаз с вздымающейся раны, а потом наконец задремал, и день прошел быстро. Незадолго до наступления темноты в конюшню заглянула мама: она оставила для него тарелку с тушеным мясом и тихо ушла. Джоди немного поел и, когда совсем стемнело, поставил фонарь на пол рядом с головой Габилана, чтобы видеть рану и вовремя ее прочищать. Потом он опять заснул и очнулся уже от ночного холода. За стенами конюшни громко завывал ветер, неся с собой северные морозы. Джоди подошел к своей постели на сене, взял одеяло и закутался в него. Габилан наконец задышал легче, ранка на шее теперь двигалась мерно и спокойно. Сквозь сеновал то и дело пролетали совы, крича и ухая в поисках мышей. Джоди закрыл голову руками и уснул. Во сне он услышал, что ветер усилился и с грохотом гулял по конюшне.

Когда Джоди проснулся, было уже светло. Дверь в конюшню стояла нараспашку. Пони нигде не было. Джоди вскочил на ноги и выбежал в светлое утро.

Следы лошадиных копыт отчетливо тянулись по росистой, подмерзшей траве к темным зарослям полыни – следы усталых, еле волочащихся ног. Джоди кинулся по ним. Белые куски кварца, торчащие из земли то тут, то там, отбрасывали яркие солнечные блики. Внезапно перед Джоди мелькнула черная тень. Он поднял голову и увидел высоко в небе кружащих грифов. Медленно вращающееся кольцо из черных птиц спускалось все ниже и ниже, а вскоре и вовсе скрылось за холмом. Джоди помчался еще быстрее, подгоняемый страхом и яростью. Наконец след вошел в заросли полыни и стал виться между высокими кустами.

На вершине холма у Джоди закружилась голова. Он встал, тяжело дыша и слушая стук крови в ушах, и вдруг увидел то, что искал: внизу, на одной из полянок среди зарослей полыни, лежал его рыжий пони. Даже издалека Джоди заметил, что ноги у него дергаются в предсмертных конвульсиях. В небе над ним парило черное кольцо птиц, поджидающих добычу, – наступление смерти они могли определить с точностью до секунды.

Джоди бросился вниз. Мокрая трава заглушала его шаги, а заросли скрывали с головой. Когда он прибыл на место, все уже было кончено. Гриф сел на голову Габилана и клюнул глаз… С клюва капнула густая темная жидкость. Джоди кошкой метнулся в круг. Черная стая взмыла в воздух, но тот, первый, что сидел на голове пони, не успел подняться. Когда он попытался взлететь, Джоди подбежал, схватил его за кончик крыла и дернул вниз. Размером птица была почти с него. Свободное крыло ударило его по лицу, точно дубинка, но Джоди не разнял пальцев. Острые когти впились в ногу, крылья молотили по голове, однако свободной рукой, ничего не видя, Джоди сумел нащупал шею обезумевшей птицы. Красные глаза смотрели ему в лицо – спокойные, бесстрашные и свирепые; лысая голова вертелась из стороны в сторону. Вдруг гриф открыл клюв и изрыгнул струю переваренной падали. Джоди согнул ногу в колене и всем телом навалился на огромную птицу. Одной рукой он прижал ее к земле, а второй нащупал кусок белого кварца. Первым же ударом он своротил птице клюв – из кожистых уголков рта брызнула черная кровь. Джоди ударил снова и промахнулся. Красные глаза по-прежнему смотрели на него – равнодушные, бесстрашные, отстраненные. Он бил и бил, пока гриф не затих на земле, а его голова не превратилась в кровавое месиво. Джоди все еще молотил мертвую птицу, когда Билли Бак схватил его и крепко-крепко обнял, чтобы унять дрожь.

Карл Тифлин взял свою красную бандану и вытер кровь с лица сына. Джоди обмяк и затих. Отец носком ботинка отпихнул грифа в сторону.

– Джоди, – сказал он, – это ведь не гриф убил твоего пони. Разве ты не знаешь?

– Знаю, – устало проронил Джоди.

Билли Бак внезапно разозлился. Он поднял мальчика на руки и понес домой, но напоследок обернулся и гневно крикнул хозяину:

– Все он знает! Господи помилуй, ты что, совсем ничего не понимаешь?!

II. Великие горы

В звенящем зное летнего дня мальчик Джоди вяло оглядывал ферму в поисках какого-нибудь занятия. На конюшне он уже был и долго швырял камни в ласточкины гнезда под свесами крыши, пока все до единого земляные домики не разлетелись вдребезги, просыпав на землю солому и перья. Потом он зарядил мышеловку залежалым сыром и поставил ее там, где Катыш – славный большой пес – непременно ее заметит и прищемит себе нос. Но не внезапно пробудившаяся жестокость двигала Джоди, а обыкновенная летняя скука. Глупый Катыш и впрямь сунул морду в мышеловку: пронзительно взвизгнув от боли, он захромал прочь. Из ноздрей выступили капельки крови. Куда бы Катышу ни попало, он всегда хромал – такая уж у него была привычка. В детстве он угодил в капкан для койотов и после этого хромал, даже когда его просто журили.

Заслышав визг Катыша, из окна выглянула мать Джоди и крикнула:

– Джоди! Перестань мучить собаку и займись делом!

Тогда он совсем обозлился и швырнул в пса камнем, а потом взял рогатку и пошел в заросли полыни, чтобы подстрелить какую-нибудь птицу. Рогатка была отличная, с покупным резиновым жгутом, но сколько Джоди ни стрелял по птицам, попасть еще ни разу не получалось. Он шел по огороду, пиная босыми ногами комья земли, и вдруг увидел идеальный камешек для стрельбы: округлый, чуть приплюснутый и довольно увесистый. Джоди поместил его в кожаное седло рогатки и зашагал дальше. Глаза у него были прищурены, подвижный рот дергался – впервые за день Джоди был сосредоточен. В тени полынных кустов без устали трудились птички: они что-то искали, шурша палой листвой, беспокойно перелетали на новое место и снова принимались шуршать. Джоди оттянул резинку и стал осторожно подкрадываться. Тут один маленький дрозд замер, посмотрел на него и приготовился было взлететь. Джоди бочком приближался к нему, медленно переставляя одну ногу за другой. Когда до дрозда оставалось двадцать футов, он осторожно поднял рогатку и прицелился. Камень со свистом прорезал воздух; дрозд встрепенулся и налетел прямо на него. В следующий миг птица с разбитой головой упала наземь. Джоди подбежал и взял ее в руки.

– Попалась! – сказал он.

Мертвая птичка казалась гораздо меньше живой. В животе у Джоди неприятно кольнуло. Он достал карманный ножик и отрезал дрозду голову, потом выпотрошил его, оторвал крылья и наконец выбросил все в кусты. Ему было ничуть не жаль птицы, но он знал, что скажут взрослые о его поступке, и ему заранее стало стыдно. Джоди решил забыть все случившееся как можно скорее и никогда никому не рассказывать.

Холмы в эту пору стояли сухие, вся трава на них выгорела и золотилась на солнце, но в том месте, где из трубы в деревянную кадку бил родник и вода выплескивалась наружу, образовался зеленый островок сочной густой травы. Джоди напился из замшелой кадки и смыл с рук птичью кровь. Потом он долго лежал на траве и разглядывал пушистые белые облака, похожие на клецки. Прикрывая один глаз, Джоди уничтожал перспективу и приближал их на расстояние вытянутой руки, чтобы погладить. Он помогал ветру гнать облака по небу, и от его взмахов они будто и впрямь плыли чуть быстрее. Выпроводив далеко за горы одно большое жирное облако, он задумался: интересно, что оно там увидело? Джоди сел, чтобы получше разглядеть высокие горные кряжи, заканчивающиеся единственной зазубренной грядой на фоне западного неба. Сколько загадок и тайн кроется в этих горах… и ведь он почти ничего о них не знает.

– А что там, за горами? – однажды спросил Джоди отца.

– Опять горы, наверное. А что?

– Ну а за ними?

– Тоже горы. А что?

– Все время горы – без конца и края?

– Ну нет, конечно, потом начинается океан.

– А в горах что?

– Обрывы да скалы, сухая трава да кусты.

– А ты там бывал?

– Нет.

– Ну а кто-нибудь другой?

– Кое-кто бывал, пожалуй. Это очень опасно: всюду обрывы и ужасная сушь. Я читал, что в горах округа Монтерей больше неизведанных земель, чем во всех Штатах. – Отец как будто гордился этим.

– А за ними, выходит, океан?

– Да, в конце – океан.

– Ну а что же тогда между? Кто это знает? – не унимался мальчик.

– Мало кто знает, но ничего хорошего там нет. Одна сушь, обрывы да кусты, воды никакой. А чего ты так интересуешься?

– Вот бы туда поехать!

– Зачем? Ничего хорошего там нет.

Джоди ему не поверил: в горах непременно должно было быть что-то прекрасное и таинственное. В глубине души он знал, что это так. Потом он задал тот же вопрос матери:

– А ты знаешь, что там – в горах?

Она посмотрела на него, потом обратно на дикие горы.

– Мишка там.

– Какой еще мишка?

– Ну, который в горы пошел и ничего не нашел.

Потом он спросил Билли Бака, папиного помощника на ферме, не может ли в горах быть затерянных городов, но тот согласился с отцом Джоди:

– Вряд ли. Чем бы там люди кормились? Разве что местные жители едят камни.

Других сведений о горах Джоди так и не получил, и оттого они стали еще милее его сердцу – и страшнее. Он часто представлял себе бесконечные горные кряжи, следующие один за другим до самого океана. Розовые на рассвете, они так и манили Джоди к себе, а залитые вечерним багрянцем – цветом отчаяния, – наоборот, страшили. Они становились такими далекими и отрешенными, что их невозмутимость только пугала.

Джоди повернулся к горам Габилан на востоке – они были веселые и жизнерадостные, с горными фермами промеж складок и соснами на вершинах. Там жили люди, а на склонах некогда кипели сражения с мексиканцами. Потом Джоди на секунду перевел взгляд обратно, на Великие горы, и невольно содрогнулся: так разительно они отличались от всего остального. У подножия холма, где примостилась их ферма, было солнечно и безопасно. Домик сверкал побеленными стенами, а конюшня была коричневая и теплая. Рыжие коровы на дальнем холме жевали траву, постепенно продвигаясь на север. Даже темный кипарис у барака был родной, привычный и никакой угрозы не таил. Куры быстрыми вальсирующими шажками мерили пыль на скотном дворе.

Тут Джоди случайно заметил какое-то движение. С вершины холма, по дороге из Салинаса, медленно брел человек. Двигался он явно в сторону их фермы. Джоди встал и тоже пошел к дому: если к ним гость, он хотел знать, кто это. К тому времени, когда мальчик добрался до дома, незнакомец преодолел только половину пути: высокий худощавый человек с невероятно прямой спиной. Джоди понял, что это старик, только по отрывистому стуку его башмаков о дорогу. Путник подошел ближе, и тогда стало видно, что он одет в синие джинсы и куртку из той же ткани. На ногах у него были грубые рабочие башмаки, на голове – изношенная ковбойская шляпа. На плече он нес джутовый мешок, доверху чем-то набитый. Лицо у него было темное, цвета вяленой говядины, а усы – голубовато-белые на темной коже – свисали чуть не до подбородка. Из-под шляпы торчали такие же белые волосы. Кожа плотно обтягивала скулы, нос и подбородок, так что они казались тонкими и хрупкими. Глаза были большие, глубоко посаженные, с плотно натянутыми поверх веками. Радужная оболочка и зрачки были одинаково черные, а белки – коричневатые. Никаких морщин на его лице Джоди не заметил. Куртку старик застегнул под самое горло, как делают люди, у которых нет внизу рубашки. Из рукавов выглядывали сильные костлявые запястья и твердые сучковатые кисти, похожие на ветви персикового дерева. Ногти были плоские, тупые и блестящие.

Старик приблизился к воротам и, перекинув мешок за спину, обратился к Джоди. Его губы слегка дрожали, а голос был тихий и безразличный:

– Ты здесь живешь?

Джоди оробел. Он обернулся, посмотрел на дом, потом на конюшню, где работали сейчас его отец и Билли Бак.

– Да, – ответил он, не дождавшись помощи ни с той ни с другой стороны.

– Я вернулся, – сказал старик. – Меня зовут Гитано, и я вернулся.

Джоди не мог взять на себя такую ответственность. Он резко развернулся и побежал в дом за помощью. Дверь-сетка хлопнула у него за спиной. Мать была на кухне: чистила шпилькой забитый дуршлаг, сосредоточенно прикусив нижнюю губу.

– Там старик! – взволнованно крикнул Джоди. – Какой-то пайсано! Говорит, что вернулся.

Мать отложила дуршлаг и заткнула шпильку за раковину.

– Ну, что еще стряслось? – терпеливо спросила она сына.

– Там снаружи старик. Пойдем!

– И чего же он хочет? – Она сняла фартук и пригладила пальцами волосы.

– Не знаю. Он пришел по дороге.

Мать расправила складки платья и вышла на улицу, Джоди за ней. Старик так и стоял у ворот.

– Да? – обратилась к нему миссис Тифлин.

Гитано снял черную шляпу и, взяв ее обеими руками, прижал к груди.

– Меня зовут Гитано, и я вернулся, – повторил он.

– Вернулись? Куда?

Все его прямое, как штык, тело немного подалось вперед. Правая рука описала широкий круг, в который вошли холмы, поля на склонах и горы, и легла обратно на шляпу.

– На свою ферму. Я здесь родился, и мой отец тоже.

– Здесь? – вопросила миссис Тифлин. – Неправда, ферма у нас не старая.

– Нет, там! – Гитано указал на западные горы. – По ту сторону. В доме, которого давно нет.

Наконец она сообразила, что он имеет в виду.

– А, в глинобитной хижине, которую смыло?

– Да, сеньора. Когда ферма разорилась, глину на нашей хижине перестали обновлять, и дожди ее размыли.

Мама Джоди немного помолчала – ее разум заняла странная тоска по отчему дому, – но она быстро ее прогнала.

– Ну и что тебе нужно, Гитано?

– Я буду жить здесь, – тихо ответил он, – пока не умру.

– Но нам помощники не нужны.

– Да я и работать больше не могу, сеньора. Разве что коров доить или кур кормить – на другое сил нет. Я поживу тут, пока не умру. – Он положил мешок на землю. – Это все мои вещи.

Миссис Тифлин повернулась к Джоди:

– Сбегай-ка в конюшню кликни отца.

Джоди умчался, а через минуту пришел с отцом и Билли Баком. Старик по-прежнему стоял у ворот, но уже не так прямо. Он отдыхал: все его тело расслабилось и обмякло.

– Что тут происходит? – спросил Карл Тифлин. – С чего Джоди так разволновался?

Миссис Тифлин показала на старика:

– Этот человек хочет у нас жить. Немного помогать по хозяйству и жить здесь.

– Нет, мы не можем его взять, нам помощники не нужны. Он слишком стар. Билли и так все делает.

Они разговаривали так, словно старика не существовало, а потом вдруг опомнились, покосились на Гитано и растерянно замолчали.

Старик откашлялся.

– Я слишком стар, чтобы работать. Я вернулся туда, где родился.

– Еще чего! Ты не здесь родился.

– Нет, но рядом – в хижине за тем холмом. До вашего приезда это все была одна ферма.

– В хижине, которую размыло дождем?

– Да, мы там с отцом жили. Я останусь на вашей ферме, пока не умру.

– Говорю же, нельзя! – сердито отрезал Карл. – Мне тут старики ни к чему. Ферма у нас маленькая, кормить и лечить тебя нам не по карману. Наверняка у тебя есть родственники, друзья – вот к ним и иди. Нечего тут попрошайничать!

– Я здесь родился, – невозмутимо повторил Гитано.

Карлу Тифлину не хотелось быть жестоким, но что еще ему оставалось?

– Так и быть, сегодня мы тебя накормим, – сказал он. – Переночуешь в маленькой комнате барака, а после завтрака отправишься восвояси. Ступай к своим друзьям и близким. Негоже это – умирать среди чужих людей.

Гитано надел черную шляпу и наклонился за мешком.

– Вот мои вещи, – сказал он.

Карл отвернулся.

– Пойдем, Билли, надо закончить работу в конюшне. Джоди, покажи старику маленькую комнату.

Они с Билли вернулись в конюшню, а миссис Тифлин отправилась в дом, бросив через плечо:

– Я принесу одеяла.

Гитано вопросительно посмотрел на Джоди.

– Я вас провожу, – сказал тот.

Койка с матрасом, набитым лузгой, ящик из-под яблок с керосиновой лампой и кресло-качалка без спинки – вот и вся обстановка маленькой комнаты, другой мебели там не было. Гитано осторожно поставил мешок на пол и сел на кровать. Джоди застенчиво замер в дверях, не решаясь уйти. Наконец он проронил:

– А вы пришли с больших гор?

Гитано медленно покачал головой:

– Нет, я работал в долине Салинас.

Джоди все не отпускали дневные мысли.

– А вы когда-нибудь были в горах?

Старые черные глаза застыли на месте, и их свет обратился внутрь, к далекому прошлому.

– Однажды был… в детстве. Мы с отцом ходили.

– Далеко-далеко в горы?

– Да.

– И что же вы увидели?! – вскричал Джоди. – Люди там живут?

– Нет.

– Тогда что там?

Глаза Гитано были по-прежнему обращены внутрь. Промеж них легла маленькая морщинка.

– Что вы там видели? – не унимался Джоди.

– Не знаю… не помню.

– Там правда очень сухо и страшно?

– Не помню.

От восторга Джоди потерял всякий стыд.

– Да что же вы, совсем ничего не помните?

Губы Гитано приоткрылись, да так и застыли, пока он подыскивал нужное слово.

– Да вроде бы… хорошо там было.

Глаза Гитано как будто нашли в глубине лет то, что искали: взгляд его смягчился, и в нем засияла мягкая, то появляющаяся, то вновь исчезающая улыбка.

– А потом вы больше никогда в горы не ходили? – спросил Джоди.

– Нет.

– И не хотели?

Вдруг лицо Гитано напряглось.

– Нет! – резко ответил он, давая понять, что не хочет об этом разговаривать. Мальчика одолело нестерпимое любопытство. Он никак не мог уйти и опять засмущался.

– Хотите сходить в конюшню посмотреть на лошадей? – спросил он.

Гитано встал, надел шляпу и приготовился идти.

Вечерело. Они стояли возле поилки и смотрели, как лошади сходят с холмов на вечерний водопой. Гитано положил свои большие сучковатые руки на верхнюю балку забора. У корыта собралось уже пять лошадей: напившись, они трогали губами землю или терлись боками об отполированные доски забора. И только потом, когда все лошади уже давно напились, с холма медленно спустился старый конь. У него были желтые зубы и копыта, плоские и острые, как лопаты. Из-под кожи на боках выпирали ребра. Он подбрел к корыту и долго, громко пил.

– Это старый Истер, – пояснил Джоди. – Самый первый конь моего папы. Ему уже тридцать лет. – Он внимательно посмотрел на Гитано.

– Плох совсем, – заметил тот.

Из конюшни вышли отец Джоди и Билли Бак.

– Слишком стар, чтобы работать, – повторил Гитано. – Только и может, что есть. Скоро помрет.

Карл Тифлин услышал последние слова. Он был зол на себя за жестокость к несчастному старику и оттого снова повел себя жестоко.

– Лучше бы нам пристрелить Истера, – сказал он. – Только зря мучается от болей и ревматизма.

Он украдкой покосился на Гитано: понял ли тот, куда он клонит? Но большие костлявые руки старика даже не шевельнулись, а черные глаза по-прежнему смотрели на лошадь.

– Стариков нечего мучить, – продолжал отец Джоди. – Один выстрел – и дело с концом. Ну, грохнет, ну, больно ненадолго станет – зато потом никакого ревматизма и гнилых зубов.

Тут вмешался Билли Бак:

– Они всю жизнь трудились и теперь имеют право на отдых и покой. Пусть себе гуляют без дела!

Карл не отрывал уверенного взгляда от костлявой лошади.

– Теперь уж и представить нельзя, какой Истер был красавец в молодости, – тихо проговорил он. – Шея длинная, грудь мощная, брюхо подтянутое. Барьер из пяти перекладин враз брал! Да и скачки я на нем выигрывал, когда мне пятнадцать лет было. Сотню-другую всегда мог на нем заработать. Эх, какой был красавец! – Тут Карл опомнился и мысленно выругал себя за мягкотелость. – Но теперь его надо пристрелить.

– Он имеет право на отдых, – упорствовал Билли.

Тут Карлу на ум пришла забавная шутка.

– Если б на холмах росла яичница с ветчиной, я бы тебя тоже выпустил попастись, – сказал он старику. – Но я не могу позволить тебе пастись на моей кухне.

Они с Билли зашагали к дому и еще долго смеялись по этому поводу.

– Вот было бы славно, если бы яичница на холмах росла!

Джоди понял, что отец нащупывает у Гитано слабое место и хочет ударить его побольнее. Его и самого часто так щупали. Отец знал все слабые места сына, поэтому его слова никогда не проходили даром.

– Вы его не слушайте, он болтает только, – сказал Джоди. – Никогда он Истера не убьет, шибко любит. Это ведь его первая лошадь.

Солнце село за холмы, пока они разговаривали, и все на ферме притихло. В темноте Гитано почувствовал себя увереннее. Он издал губами странный резкий звук и протянул через забор одну руку. Старый Истер приковылял к нему, и Гитано погладил его худую шею.

– Нравится? – тихо спросил Джоди.

– Да… но плох он совсем.

Со стороны дома донесся звон треугольника.

– Ужин! – вскричал Джоди. – Пойдемте ужинать!

Когда они зашагали к дому, он заметил, что ходит Гитано прямо, как молодой парень, а старость угадывается только по дерганым движениям и шарканью ног.

На нижние ветви кипариса у барака тяжело уселись индейки. Через дорогу перебежал жирный фермерский кот с огромной крысой в зубах – ее хвост волочился по земле. Перепела на склонах холмов все еще пронзительно созывали друг друга к водопою.

Джоди и Гитано подошли к заднему крыльцу, и миссис Тифлин посмотрела на них сквозь сетчатую дверь.

– Поторопись, Джоди. Пора ужинать, Гитано.

Карл и Билли Бак сидели за длинным столом, покрытым клеенкой, и уже начали есть. Джоди сел на стул, не отодвигая его, а Гитано замер в дверях, держа свою шляпу, пока Карл Тифлин не поднял голову и не пригласил его за стол:

– Садись, садись! Хорошенько набей брюхо перед дорогой.

Карл боялся, что в последнюю минуту сжалится, позволит старику остаться, а потому все время напоминал себе, что этому не бывать.

Гитано положил шляпу на пол и с отсутствующим видом сел за стол. За едой он не потянулся. Карл сам передал ему тарелку:

– Ну, налетай!

Гитано ел очень медленно: мясо резал крошечными кусочками, а картофельное пюре делил на небольшие кучки.

Тревога не отпускала Карла Тифлина.

– Родня-то у тебя есть в этих краях? – спросил он Гитано.

– В Монтерее живет зять. Да и двоюродные братья есть, – не без гордости ответил тот.

– Ну, вот у них и поживи.

– Да ведь родился я здесь, – с легким укором сказал Гитано.

Из кухни пришла мама Джоди, неся большое блюдо с пудингом из тапиоки.

– Знаешь, что я сегодня сказал Гитано? – рассмеялся Карл. – Если б яичница с ветчиной росла на холмах, я бы вывел его попастись, как старину Истера.

Гитано равнодушно посмотрел в тарелку.

– Жаль, что нельзя его оставить, – сказала миссис Тифлин.

– Не начинай только, ради бога, – осадил ее Карл.

Когда все поели, Карл, Билли Бак и Джоди пошли в гостиную переваривать ужин, а Гитано, даже не попрощавшись, вышел на улицу через заднюю дверь на кухне. Джоди сидел и тайком наблюдал за папой. Он знал, как нехорошо у того на душе.

– В здешних краях этих пайсано пруд пруди, – сказал он Билли Баку.

– Они славные люди, – встал на защиту Билли. – Выносливее любого белого и работают дольше. Раз я видел одного старикана ста пяти лет – так он вовсю верхом разъезжал! А сколько, думаешь, этот Гитано пешком протопал? Белый старик столько бы не прошел.

– Это да, крепкие они ребята, – согласился Карл. – Слушай, а чего это ты его защищаешь? Билли, мне сейчас и так нелегко приходится, мы еле-еле концы с концами сводим. Вот-вот Итальянский банк ферму заграбастает. Кормить чужих стариков мне не по карману, ты это знаешь.

– Конечно, – кивнул Билли. – Будь ты богат, все бы иначе обернулось.

– Вот именно, и к тому же у него здесь полно родных. Зять и двоюродные братья живут в Монтерее. С какой стати я должен его кормить?

Джоди молча слушал их разговор и представлял себе тихий голос Гитано, вторящий одно и то же неоспоримое: «Но я здесь родился». Он был таинственный, как сами горы. Кряжи следовали один за другим, насколько хватало глаз, а за самым последним таилась огромная неведомая страна. В тусклых темных глазах древнего Гитано тоже таилось неведомое. Он всегда говорил недомолвками, не давая проникнуть внутрь, к сокрытому за этими глазами, и Джоди постоянно, неудержимо влекло к бараку. Пока отец говорил, он незаметно встал и выскользнул на улицу.

Ночь была очень темная, и далекие звуки легко разносились в недвижном воздухе. Из-за холма летел звон колокольчиков – это ехали по дороге лесорубы. Джоди стал пробираться через темный двор. В маленьком окошке барака горел свет. Поскольку ночь располагала ко всему таинственному, Джоди бесшумно подкрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Гитано сидел в кресле-качалке лицом к двери, одной рукой плавно двигая перед собой. Джоди толкнул дверь и вошел в барак. Гитано вздрогнул, схватил кусок замши и попытался набросить ее на колени, но та соскользнула и упала на пол. Джоди замер, с восхищением глядя на вещь в руке Гитано – изящную рапиру с резным золотым эфесом и клинком, подобным тонкому лучу черного света.

– Что это? – вопросил Джоди.

Гитано только посмотрел на него с укоризной, взял с пола замшу и решительно завернул в нее дивный клинок.

Джоди протянул руку:

– Можно посмотреть?

Глаза Гитано сердито вспыхнули, и он покачал головой.

– Где вы ее взяли? Откуда она у вас?

Старик смерил его серьезным задумчивым взглядом, словно взвешивал ответ.

– От отца досталась.

– А он где взял?

Гитано посмотрел на длинный замшевый сверток:

– Не знаю.

– Что же, он вам не рассказывал?

– Нет.

– И зачем она вам?

Гитано немного удивился:

– Ни за чем. Я ее просто храню.

– Можно посмотреть?

Старик медленно развернул блестящий клинок и позволил ему немного посверкать в свете керосиновой лампы, а потом снова спрятал.

– Теперь уходи, я хочу спать.

Едва Джоди успел закрыть за собой дверь, как Гитано задул огонь.

Шагая домой, мальчик с необыкновенной ясностью осознал: о рапире нельзя рассказывать ни единой живой душе на свете. Это страшная тайна, и ее раскрытие разрушит хрупкое основание истины: если ее с кем-нибудь разделить, она просто перестанет быть истиной.

В темном дворе Джоди встретил Билли Бака.

– Тебя родители обыскались, – сказал тот.

Джоди тихо вошел в гостиную, и отец сразу встал ему навстречу.

– Ты где был?

– Ходил проверить мышеловку – нет ли там новых крыс?

– Понятно. Теперь иди спать, уже поздно, – сказал отец.

Утром Джоди первым сел за стол. Потом спустился мистер Тифлин, следом вошел в столовую Билли Бак. Миссис Тифлин выглянула из кухни:

– А где старик, Билли?

– Пошел прогуляться, наверное. В комнате его нет.

– Может, в Монтерей отправился, – предположил Карл. – Дорога-то дальняя.

– Нет, мешок с вещами на месте.

После завтрака Джоди пошел к бараку. В солнечных лучах с жужжанием летали туда-сюда мухи. На ферме стояла какая-то особенная, небывалая тишина. Убедившись, что его никто не видит, Джоди прокрался в маленькую комнату и заглянул в мешок Гитано. Там была сменная пара кальсон, джинсы и три пары штопаных носков. Больше в мешке ничего не оказалось. Джоди охватило острое одиночество. Он медленно вернулся домой. Отец стоял на крыльце и разговаривал с мамой.

– Похоже, старина Истер наконец-то издох. Он сегодня не пришел к поилке с остальными лошадьми.

Через несколько часов к ним приехал Джесс Тейлор с горной фермы по соседству.

– Ты ведь никому не продавал свою старую клячу, Карл?

– Нет, конечно. А что?

– Да я сегодня с утра пораньше выехал из дома и вижу такую картину: едет древний старик на древней лошади, без седла, вместо уздечки – веревка. Причем не по дороге едет-то, а прямо через заросли. Вроде бы у него ружье при себе было: что-то сверкало в руке.

– Это старик Гитано, – сказал Карл Тифлин. – Пойду проверю, на месте ли ружья. – Он ненадолго вошел в дом, потом снова вышел. – Нет, все здесь. А куда он ехал, Джесс?

– В том-то и диво: прямиком в горы.

Карл рассмеялся.

– Пайсано хлебом не корми, дай что-нибудь стянуть! Они и в сто лет не избавляются от этой привычки. Похоже, Гитано украл старину Истера.

– Поедешь за ним, Карл?

– Да вот еще! Я не внакладе: хоть хоронить клячу не придется. Только вот где он раздобыл ружье? И что ему понадобилось в горах?

Джоди побежал через огород к зарослям полыни и стал внимательно рассматривать горы: кряж за кряжем, а в конце – океан. В какой-то момент ему даже показалось, что на самом дальнем склоне он видит ползущую вверх черную точку. Джоди подумал о Гитано и его рапире, о Великих горах, и в груди так остро защемило, что захотелось плакать. Он лег на траву возле деревянной кадки, скрестил над глазами руки и долго лежал, полный неизъяснимого горя.

III. Обещание

Весенним днем маленький мальчик Джоди шел домой по дороге, заросшей с обеих сторон густыми кустами. Он маршировал, стуча коленом по золотистому ведерку, куда мама собирала ему школьный обед, а губами и языком изображал дробь малых барабанов и иногда трубил. Совсем недавно он расстался с последним бойцом маршировавшего из школы отряда: мальчики постепенно разбрелись по своим фермам в ущельях и каньонах вдоль дороги. Теперь Джоди вышагивал как будто один, высоко поднимая колени и громко топая по земле, но на самом деле за ним шествовала невидимая армия с яркими флагами и саблями наголо – безмолвная и смертоносная.

День был зелено-золотистый, по-настоящему весенний. Под раскидистыми ветвями дубов росла бледная высокая трава, которая на склонах холмов становилась густой и гладкой. Полынь сияла новой серебристой листвой, а дубки надели золотисто-зеленые капюшоны. Над холмами витал такой крепкий аромат травы, что лошади в долинах носились галопом, как сумасшедшие, а потом растерянно останавливались; ягнята и даже старые овцы неожиданно взвивались в воздух, приземлялись на прямые ноги и как ни в чем не бывало продолжали трапезу. Молодые неуклюжие телята сталкивались лбами, разбегались в стороны и снова начинали бодаться.

Когда мимо проходила серая безмолвная армия Джоди, животные переставали жевать, отрывались от своих игр и провожали славных бойцов долгим взглядом.

Вдруг Джоди замер на месте. Серая армия тоже остановилась и стала глазеть по сторонам. Джоди встал на колени. Бойцы несколько секунд растерянно переминались с ноги на ногу, а потом, издав на прощание печальный вздох, обратились в серый туман и исчезли. Джоди приметил в дорожной пыли шипастую корону жабообразной ящерицы. Чумазая рука метнулась к несчастной твари, крепко ухватила ее за шипы и прижала к земле. Затем Джоди перевернул ящерицу на спинку и ласково гладил шею и бледный живот, пока та не успокоилась и не уснула, безмятежно прикрыв глазки.

Джоди открыл ведерко для обеда, сунул туда первую добычу и двинулся дальше: ноги полусогнуты, плечи поджаты. Босые стопы ступали расчетливо и бесшумно, а в правой руке сверкала длинная серая винтовка. Кусты по обеим сторонам дороги, в которых неожиданно поселились серые тигры и медведи, зловеще шуршали. Охота удалась на славу: когда Джоди подошел к дорожной развилке, где на столбе висел их почтовый ящик, в его ведерке было целых две больших жабообразных ящерицы, четыре ящерки поменьше, синяя змея, шестнадцать желтокрылых кузнечиков и влажный коричневый тритон, которого Джоди извлек из-под валуна. Вся эта братия отчаянно скреблась на дне жестяного ведерка.

На развилке серая винтовка исчезла, тигры и медведи тоже растворились в воздухе. Даже влажные и полузадохшиеся твари в ведерке куда-то подевались, ведь все внимание Джоди теперь притягивал почтовый ящик: над ним поднимался красный флажок, свидетельствующий о свежей почте. Джоди поставил ведерко на землю и открыл ящик: внутри лежал каталог магазина посылочной торговли «Монтгомери уорд» и журнал «Салинас уикли». Джоди захлопнул дверцу, схватил ведерко и припустил с холма вниз, к ферме. Он пробежал мимо конюшни, мимо стога сена, от которого к весне почти ничего не осталось, мимо барака с кипарисом и ворвался в дом, крича на бегу:

– Мэм, мэм, каталог прислали!

Миссис Тифлин была на кухне, складывала ложкой простоквашу в хлопчатобумажный мешочек. Она отложила работу и сполоснула руки под краном.

– Иди на кухню, Джоди! Я здесь!

Он вбежал в комнату и бросил свое ведерко в раковину.

– Вот! Можно открыть каталог, мэм?

Миссис Тифлин снова взяла ложку и вернулась к приготовлению домашнего творога.

– Только не потеряй, Джоди, твой отец хотел посмотреть. – Она соскребла в мешочек остатки простокваши. – Кстати, он велел тебе подойти, прежде чем займешься домашними делами. – Она прогнала муху, летающую над мешочком с простоквашей.

Джоди встревоженно закрыл каталог:

– Мэм?

– Ну почему ты никогда не слушаешь, Джоди? Говорю, отец хотел тебя видеть.

Он осторожно положил каталог возле раковины.

– А что… что я сделал?

Миссис Тифлин захохотала.

– На воре шапка горит! И что же ты натворил?

– Ничего, мэм, – робко ответил Джоди, хотя сам точно не помнил. Да и потом, никогда не знаешь, какой из его поступков отец сочтет преступным…

Мать повесила полный мешочек на гвоздь, чтобы он стекал в раковину.

– Да он просто сказал, чтобы ты к нему подошел после школы. Ступай, отец в конюшне.

Джоди развернулся и вышел через заднюю дверь. Услышав, как мама на кухне открыла ведерко из-под обеда и сердито охнула, он внезапно вспомнил, что́ туда положил, и бросился бегом к конюшне, нарочно не обращая внимания на злой мамин голос, зовущий его из дома.

Карл Тифлин и Билли Бак, его помощник, стояли у забора ближнего пастбища. Оба водрузили по одной ноге на нижнюю перекладину забора, а локтями опирались на верхнюю и неспешно о чем-то беседовали. На пастбище мирно паслись несколько лошадей. Кобыла Нелли стояла крупом к воротам и терлась им о толстый столб.

Джоди опасливо приближался, немного приволакивая одну ногу и напуская на себя самый невинный и беспечный вид. Подойдя к отцу и Билли Баку, он тоже поставил ногу на нижнюю перекладину забора, оперся локтями на верхнюю и посмотрел на пастбище. Мужчины покосились на него.

– Я тебя звал, – проговорил Карл строгим тоном, какой он приберегал для детей и животных.

– Да, сэр, – виновато сказал Джоди.

– Билли мне доложил, что ты хорошо ухаживал за пони, пока тот был жив.

Похоже, на сей раз наказания удалось избежать. Джоди осмелел:

– Да, сэр, это правда!

– Билли говорит, ты знаешь к лошадям подход.

Джоди вдруг проникся теплом к помощнику отца.

Билли вставил:

– Ну да, он учил своего пони не хуже любого конюха!

И тогда Карл Тифлин перешел к делу:

– Если у тебя будет новая лошадь, сможешь за ней ухаживать?

Джоди вздрогнул.

– Да, сэр!

– Ну, тогда слушай. Билли говорит, нет лучше способа научиться обращению с лошадьми, чем самому вырастить жеребенка.

– По-другому и вовсе не научишься, – вмешался Билли.

– А теперь слушай внимательно, Джоди, – продолжал Карл Тифлин. – У Джесса Тейлора с соседней фермы есть отличный жеребец-производитель, но случка стоит пять долларов. Денег я дам – при условии, что ты все лето будешь работать. Согласен?

Джоди ощутил дрожь в животе.

– Да, сэр, – тихо проронил он.

– Смотри у меня, никакого нытья! И обещай, что не будешь забывать про свои обязанности.

– Да, сэр!

– Ну вот и славно! Завтра же утром отведем Нелли на горную ферму и случим ее с жеребцом. Ты будешь ухаживать за ней, пока она не ожеребится.

– Да, сэр!

– А теперь ступай: покорми кур и не забудь наполнить ящик для дров!

Джоди ушел. Проходя за спиной Билли Бака, он чуть не протянул руку, чтобы потрогать его ноги в синих джинсах. Джоди шел немного враскачку, чувствуя себя очень взрослым и важным.

Он взялся за работу с небывалым усердием: если раньше он высыпал корм в одну кучу, так что курам приходилось сражаться друг с другом за ужин, то теперь Джоди рассыпал зерно таким тонким и ровным слоем, что кое-где птицы и вовсе его не нашли. Дома он терпеливо выслушал мамины возмущенные упреки в адрес нерадивых мальчишек, которые набивают ведерки для обеда склизкими полудохлыми рептилиями, и пообещал никогда так больше не делать. В самом деле, ему казалось, что глупые ребяческие выходки остались в далеком прошлом. Он теперь слишком взрослый, чтобы собирать в ведерко жабообразных ящериц. Потом Джоди натащил в дом столько дров и выстроил из них такую высокую пирамиду, что мать с опаской ходила мимо нее, боясь схода лавины. Собрав спрятанные несколько недель назад яйца и не обратив ни малейшего внимания на жирную бородавчатую жабу, глазевшую на него из-под корыта, Джоди отправился прямиком на пастбище.

Отца и его помощника нигде не было, однако по металлическому бряцанию с другой стороны конюшни Джоди понял, что Билли начинает доить коров.

Остальные лошади спокойно жевали траву в дальнем конце пастбища, но Нелли по-прежнему стояла возле ворот и нетерпеливо терлась крупом о столб. Джоди медленно подошел, приговаривая: «Вот так, девочка, вот та-ак». Кобыла непокорно завела уши назад, оскалила желтые зубы и мотнула головой – глаза у нее были совершенно дикие. Джоди вскарабкался на забор и, свесив ноги вниз, с отеческой любовью посмотрел на кобылу.

Пока он сидел, на ферму спустился вечер. Мимо то и дело проносились летучие мыши и козодои. Билли Бак, несший в дом полное ведро молока, заметил Джоди и остановился.

– Еще не скоро дело сладится, – ласково сказал он. – Ждать-то не устанешь?

– Не устану, Билли! А сколько надо ждать?

– Почти год.

– Ну и что? Я не устану!

Раздался пронзительный звон треугольника. Джоди слез с забора и послушно отправился ужинать, а по дороге даже помогал Билли Баку нести ведро с молоком.

Наутро, сразу после завтрака, Карл Тифлин завернул в газету пятидолларовую купюру, спрятал этот конверт Джоди в нагрудный карман комбинезона и заколол булавкой. Билли Бак надел на Нелли недоуздок и вывел ее с пастбища.

– Будь начеку, – предупредил он Джоди. – Держи ее накоротке, а то еще укусит. Она совсем обезумела.

Джоди взял у него недоуздок и зашагал в сторону горного ранчо: Нелли шла следом, то и дело дергая веревку. На выпасе вдоль дороги начинал проклевываться дикий овес. Теплое утреннее солнце так приятно грело Джоди спину, что он на радостях забывал о своем почтенном возрасте и время от времени подскакивал. На заборах сидели и призывно щелкали дрозды с красными эполетами, в небе журчали жаворонки, а дикие голуби скорбно ворковали в дубовых ветвях, только-только покрывшихся сочной зеленой листвой. На полях грелись на солнышке кролики: над молодой травой торчали только их длинные уши.

Через час упорного подъема Джоди свернул на узкую дорогу, которая вела по еще более крутому склону прямиком к горному ранчо соседей. Над верхушками дубов уже виднелась красная крыша конюшни, и Джоди услышал равнодушный собачий лай.

Внезапно Нелли дернулась и чуть было не вырвала недоуздок из рук мальчика. Со стороны конюшни раздался пронзительный животный вопль, затрещало дерево, и мужской голос что-то прокричал. Нелли взвилась на дыбы и заржала. Джоди дернул недоуздок, и тогда она, оскалив зубы, бросилась на него. Джоди с испугу кинул веревку и прыгнул в кусты. Из-за деревьев снова донесся высокий вопль, и Нелли на него ответила. Стуча копытами, по дороге прямо на них летел жеребец-производитель, за ним волочился порванный недоуздок. Его глаза горели безумным огнем, твердые раздутые ноздри алели, точно пламя. Черная блестящая шкура лоснилась в солнечных лучах. Жеребец несся так быстро, что не успел затормозить перед кобылой: она завела уши назад, вскинулась и лягнула его на ходу. Жеребец развернулся, встал на дыбы и обрушил на Нелли передние копыта. Когда та пошатнулась от удара, он полоснул зубами ее шею: из раны выступила кровь.

В тот же миг настроение Нелли переменилось. Она вдруг кокетливо заржала и ласково потрогала губами его напряженно вздутую шею. Джоди стоял в кустах и наблюдал за ними. Он услышал за собой лошадиную поступь, но не успел обернуться, как чья-то сильная рука схватила его за лямки комбинезона и подняла в воздух. Джесс Тейлор усадил мальчика позади себя.

– Ты чудом остался жив, – сказал он. – На Сандога иногда так находит, что к нему лучше не подходить. Он порвал веревку и выломал ворота.

Джоди несколько минут сидел тихо, а потом вдруг завопил:

– Он же ей хребет сломает! Помогите! Уведите его!

Джесс хохотнул.

– Ничего ей не будет. Может, сходишь к нам домой? Там для тебя кусок пирога припасли.

Джоди затряс головой.

– Она моя, и жеребенок мой. Я сам его буду растить!

Джесс кивнул:

– Это правильно. В Карле иногда просыпается здравый смысл.

Через некоторое время опасность миновала. Джесс спустил Джоди на землю и поймал жеребца за порванный недоуздок. Они пошли вперед, а Джоди с Нелли следом.

Дома Джоди отстегнул булавку и вручил Джессу Тейлору пять долларов, съел два куска пирога и только потом пустился в обратный путь. Нелли смирно шагала следом. Она так притихла, что Джоди залез ей на спину и почти всю дорогу ехал верхом.

За пять долларов, которыми Карл Тифлин оплатил случку, Джоди пришлось вкалывать всю позднюю весну и лето. Когда скосили сено, он вел по полю конные грабли-волокушу, а потом и пресс-подборщик. Вдобавок отец научил его доить коров и ухаживать за ними, так что к его утренним и вечерним обязанностям добавилась еще одна.

Кобыла Нелли стала покладистой и благодушной. Гуляя по золотистым склонам или выполняя несложную работу в поле, она все время глупо улыбалась и ходила медленно, со спокойным достоинством императрицы. Когда ее запрягали вместе с другими лошадьми, она тянула телегу ровно и бесстрастно. Джоди каждый день приходил в конюшню ее проведать. Он окидывал ее критическим взглядом, но никаких перемен не замечал.

Однажды Билли Бак, наработавшись на скотном дворе, прислонил к стене вилы для навоза, заправил рубашку в джинсы и потуже затянул ремень. Потом достал из-под шляпной ленты соломинку и сунул ее в уголок рта. Джоди в это время помогал Катышу – большому и важному псу – выкапывать из норы суслика. Увидев, что папин помощник вышел из конюшни, он встал.

– Пойдем-ка посмотрим на Нелли, – предложил ему Билли.

Джоди тотчас нагнал его и пошел с ним в ногу. Катыш оглянулся через плечо и принялся яростно рыть землю, урча и пронзительно поскуливая – мол, суслик-то почти пойман. Затем он снова посмотрел на них через плечо, понял, что ни Джоди, ни Билли больше нет дела до суслика, вылез из ямы и неохотно поплелся за ними на холм.

Дикий овес вовсю наливался. Под гнетом зерен колосья клонились к земле, а стебли уже высохли и шелестели, когда Джоди и Билли пробирались по полю. Поднявшись на середину холма, они увидели Нелли и мышастого мерина Пита, мирно жевавших дикий овес на склоне. Нелли тоже их заметила: отвела уши назад и непокорно мотнула головой. Билли подошел ближе, положил руку на гриву и ласково гладил ее по холке, пока она не успокоилась. Нелли повернула уши вперед и нежно куснула его за рубашку.

Джоди не выдержал и спросил:

– Думаешь, у нее все-таки будет жеребенок?

Билли оттянул ей веки, тронул нижнюю губу и пощупал грубые черные соски.

– Я не удивлюсь.

– Но она ведь ни капельки не изменилась… Уже три месяца прошло!

Билли стал кулаком тереть лоб Нелли, пока та не закряхтела от удовольствия.

– Я ведь предупреждал: устанешь ждать. До пяти месяцев вообще никаких признаков не увидишь, а ожеребится она через все восемь, то есть в январе.

Джоди глубоко вздохнул:

– Долго еще…

– Вот-вот, а верхом ездить можно будет еще через два года.

– Да ведь я уже вырасту! – отчаянно вскрикнул Джоди.

– Ага, совсем старый будешь.

– А какой масти будет жеребенок, по-твоему?

– Ну, тут никогда не угадаешь. Жеребец вороной, а кобыла гнедая. Жеребенок может выйти и вороной, и гнедой, и серый, и в яблоках. У вороных кобыл иногда белые жеребята рождаются.

– Вот бы получился вороной! И жеребец, а не кобыла.

– Тогда придется его выхолостить. Твой отец не разрешит держать жеребца.

– А вдруг разрешит? Я его выучу так, что он будет смирный.

Билли поджал губы, и соломинка из уголка его рта перекатилась в середину.

– Жеребцам доверять нельзя, – важно заметил он. – Они только и знают, что драться – одни неприятности от них. Иногда и работать отказываются, если что на ум взбредет. Из меринов они всю душу выколачивают, а кобылы от них как шальные. Нет, отец не разрешит держать жеребца.

Нелли отошла в сторонку и жевала подсыхающую траву. Джоди оборвал зерна с одного колоска и швырнул их в воздух, так что каждое превратилось в маленький дротик.

– А расскажи, как это будет… Так же, как у коров?

– Примерно. Кобылы понежнее, им иногда помощь нужна. А порой приходится… – Он умолк.

– Что, Билли?

– Резать жеребенка на куски, чтобы вытащить его из чрева и спасти кобылу.

– Но ведь с нашей Нелли такого не будет, правда, Билли?

– Нет. У Нелли только хорошие жеребята рождаются.

– А мне разрешат посмотреть? Ты меня позовешь? Точно? Это ведь мой жеребенок.

– Отчего же не позвать? Конечно, позову!

– Ну, расскажи, как это будет.

– Да ты же видел, как коровы телятся. Тут почти то же самое. Кобыла начинает стонать и тянуться, а потом, если роды идут гладко, показывается голова и передние ноги – ими жеребенок проделывает себе путь. Тогда же он и дышать начинает. В эти минуты лучше быть рядом: если ноги слабые, он не сумеет прорвать плодный пузырь и может задохнуться.

Джоди вытер ногу пучком травы.

– Но мы ведь будем рядом, так?

– Еще бы!

Они развернулись и стали спускаться к конюшне. Джоди терзала мысль, которую он должен был во что бы то ни стало высказать.

– Билли… – начал он. – Ты ведь не позволишь, чтобы с жеребенком случилась беда?

Билли сразу понял, что мальчик вспомнил своего рыжего пони, Габилана, умершего от мыта. До того случая Джоди считал Билли непререкаемым авторитетом, а после тот стал в глазах мальчика обычным человеком, способным на ошибки. Это понимание сильно подорвало самомнение Билли.

– Тут разве угадаешь? – грубо проворчал он. – Всякое может случиться, и я ничего поделать не могу. Я не всесилен. – Ему было жаль утраченного авторитета, и поэтому он сердито добавил: – Я сделаю все, что будет в моих силах, но обещать ничего не обещаю. Нелли – славная лошадка. Все ее выжеребки проходили хорошо, значит, и на этот раз ничего плохого случиться не должно. – Он ускорил шаг и один вошел в упряжную: его чувства были глубоко задеты.

Джоди зашагал к зарослям полыни за домом. Из ржавой трубы в замшелую деревянную кадку бежала тонкая струйка родниковой воды. Там, где вода выплескивалась на землю, постоянно росла зеленая трава – она не выгорала даже в середине лета, когда все холмы бурели на солнце. Вода с тихим журчанием струилась в кадку – день за днем, круглый год. Это место постепенно стало знаковым для Джоди. Когда родители устраивали ему взбучку, поющая вода и прохладная зеленая трава его успокаивали. Когда он злился, они примиряли его с самим собой. Сидя в траве и слушая тихий плеск родника, Джоди чувствовал, как рушатся все стены и барьеры, возведенные за день в его душе.

И наоборот, черный кипарис возле барака внушал ему глубокое отвращение, ведь именно здесь рано или поздно закалывали всех свиней. Само зрелище неизменно восхищало мальчика – все эти жуткие крики и брызжущая кровь, – но сердце при этом больно колотилось в груди. Потом свиней ошпаривали в огромном железном котле, а шкуры отскребали добела. Джоди после забоя долго отсиживался возле замшелой кадки, пока не унималось сердце. Кадка и черный кипарис были двумя противоположностями и заклятыми врагами.

После того как Билли разозлился и ушел в упряжную, Джоди повернул к дому. Всю дорогу он думал о Нелли и будущем жеребенке. Вдруг он поднял голову и заметил, что стоит прямо под черным кипарисом, под той самой веткой, на которую вешали свиные туши. Джоди смахнул со лба соломенные волосы и побежал дальше: ему подумалось, что это дурной знак – думать о своем жеребенке на месте убийства свиней, особенно после слов Билли. Чтобы как-то предупредить нехорошие последствия такого совпадения, он во весь дух припустил к зарослям полыни – мимо дома, через птичий двор и огород.

Джоди сел в зеленую траву. В ушах стоял плеск воды. Он окинул взглядом хозяйственные постройки и округлые холмы, густо поросшие золотистым овсом. На одном из склонов по-прежнему паслась Нелли. И вновь, как это всегда случалось с ним у родника, время и расстояния куда-то исчезли: Джоди увидел черного длинноногого жеребенка, который бодал Нелли в бок и требовал молока. В следующий миг жеребенок превратился в прекрасного, царственного коня с изящной изогнутой шеей, как у морского конька, и развевающимся на ветру хвостом, похожим на черное пламя. Со всеми, кроме Джоди, этот жеребец показывал свой злой норов. Мальчишки на школьном дворе умоляли Джоди разрешить им покататься, и он милостиво кивал, но стоило кому-нибудь сесть в седло, как черный дьявол мигом сбрасывал их на землю. Точно, вот как он его назовет! Черный Дьявол! На секунду Джоди опять услышал плеск воды и почувствовал солнечное тепло, а потом…

По ночам некоторые фермеры, мирно спящие в своих кроватях, просыпались от страшного грохота копыт по дороге и говорили: «Это скачет Джоди на Черном Дьяволе. Шерифу снова нужна подмога». А потом…

Золотая пыль поднималась в небо с арены «Салинас-родео»: конкурс на лучшего ковбоя был в самом разгаре. Когда на помост въезжал Джоди на черном жеребце, остальные конкурсанты пожимали плечами и сдавались, ведь всей округе было известно: Джоди и Дьявол заарканят и свяжут любого бычка втрое быстрее, чем даже команда из двух человек. Джоди был не просто мальчик, а Дьявол – не просто конь. Они превратились в одно непобедимое целое. А потом…

От президента пришло письмо: он просил Джоди изловить вашингтонского бандита. Мальчик поудобнее устроился в траве. Вода с журчанием текла в замшелую кадку.

Дни медленно тянулись друг за другом, и на Джоди порой находило отчаяние: не будет у него никакого жеребенка. Нелли и не думала меняться. Карл Тифлин по-прежнему запрягал ее в легкую повозку, грабли-волокушу и даже в пресс-подборщик, когда пришла пора убирать сено в конюшню.

Прошло лето, потом и теплая солнечная осень. По земле начали виться холодные утренние ветра, воздух стал морозным, а ядовитый сумах покраснел. Одним сентябрьским утром, сразу после завтрака, мама вызвала Джоди на кухню. Она подливала горячую воду в ведро, полное сухих отрубей, и постоянно их мешала.

– Да, мэм? – подал голос Джоди.

– Смотри, что я делаю. Теперь будешь каждое утро делать то же самое.

– А что это?

– Теплое пойло из отрубей для Нелли. Ей сейчас полезно.

Джоди потер подбородок кулаком.

– Что-то случилось? – робко спросил он.

Миссис Тифлин отставила котелок и помешала месиво деревянным половником.

– Да ничего не случилось, просто с этого дня ей нужен особый уход. Вот, отнеси ей завтрак.

Джоди схватил тяжелое ведро и, стуча им по ногам, во весь дух помчался мимо барака и конюшни. Нелли стояла в загоне и плескалась в поилке, разбрызгивая воду во все стороны.

Джоди перелез через забор, поставил перед ней ведро с горячим пойлом и отошел в сторонку, чтобы получше ее рассмотреть. Нелли и впрямь изменилась. Живот распух, и ступала она теперь очень осторожно. Сунув морду в ведро, она стала жадно поедать горячий завтрак. Доев и легонько отпихнув пустое ведро носом, она тихо подошла к Джоди и потерлась об него щекой.

Из упряжной к ним вышел Билли Бак:

– Им бы только начать – вмиг раздуваются.

– Неужто она так сразу раздулась?

– Да нет, ты просто давно не присматривался. – Билли повернул лошадиную голову к Джоди. – Характер у нее славный. Видишь, какие добрые глаза! Иногда кобылы показывают норов, но стоит им подобреть, так они ко всем начинают ластиться. – Нелли просунула голову под руку Билли и потерлась шеей о его бок. – Теперь будь с ней особенно ласков.

– А долго еще? – затаив дыхание, спросил Джоди.

– Точно не скажешь: иногда до родов проходит одиннадцать месяцев после случки, но они могут начаться и за две недели до срока – а то и на месяц запоздают. Ни кобыле, ни жеребенку от этого никакого вреда.

Джоди уперся взглядом в землю.

– Билли… – робко начал он. – Билли, ты ведь меня позовешь, когда роды начнутся? Ты позволишь мне быть рядом?

Билли ласково прикусил ухо Нелли.

– Карл говорит, начинать надо с самого начала, а то ничему толком не обучишься. На словах это не объяснишь, все надо испытать самому. Так и меня отец воспитывал. Помню случай с чепраком: когда я был твоего возраста, старик мой работал погонщиком, а я ему немного помогал. Как-то раз я оставил небольшую складочку на чепраке, и лошадь натерла себе спину. Старик не стал меня ругать: на следующее утро он просто-напросто надел на меня сорокафунтовое ковбойское седло и заставил с ним подняться в гору. Я тогда чуть не помер, зато складок на чепраке больше не оставляю. Не могу. Стоит мне взяться за чепрак, как сразу вспоминаю то тяжеленное седло.

Джоди поднял руку и потрогал Нелли за гриву.

– Ты же мне все покажешь, да? Ты ведь все-все знаешь про лошадей?

Билли рассмеялся.

– Да я и сам наполовину лошадь! Мать моя умерла родами, а отец был погонщик, так что кормился я в основном молоком кобылиц. – И он серьезно добавил: – Лошади это чуют. Правда, Нелли?

Кобыла повернула голову и несколько секунд смотрела ему прямо в глаза – для лошади это большая редкость. Билли осмелел, возгордился и позволил себе немного похвастать:

– Жеребенок выйдет на славу, уж я это устрою лучшим образом. Обучу тебя всему, что знаю. Если будешь делать все правильно, вырастишь себе отменную лошадку.

От этих слов Джоди тоже стало тепло и радостно; он так загордился, что до самого дома шел враскачку, как заправский конюх. И при этом шептал:

– Тпр-ру, Черный Дьявол! Замри на месте и не шевелись!

Зима наступила стремительно. Прошло несколько предварительных ливней с порывистым ветром, а потом дождь зарядил всерьез и надолго. Золотистые холмы почернели от влаги, а по дну каньонов зажурчали зимние ручьи. Еще до Рождества из земли показались грибы и новая трава.

Однако нынешнее Рождество не имело для Джоди такого уж большого значения. Теперь время вертелось вокруг другой оси: неопределенного январского дня, когда Нелли должна была ожеребиться. С началом дождей он завел ее в стойло и каждое утро кормил теплыми отрубями, чистил и вычесывал.

Кобыла так раздулась, что Джоди не на шутку встревожился.

– Да она скоро лопнет! – как-то раз сказал он Билли.

Тот положил руку на ее круглый живот:

– Вот, потрогай. Чувствуешь, как он там шевелится? Вот будет диво, если она родит двойню!

– Да ты что?! – вскричал Джоди. – Неужто она может родить двух жеребят?

– Вряд ли, но иногда такое случается.

Первые две недели января постоянно шли дожди, и Джоди большую часть свободного от уроков времени проводил в конюшне с Нелли, по двадцать раз на дню прикладывая руку к ее животу, чтобы почувствовать, как шевелится жеребенок. Нелли становилась все ласковее и добрее к Джоди: она то и дело терлась об него носом и тихонько ржала, когда он подходил.

Однажды Карл Тифлин наведался в конюшню к сыну. Он с восхищением посмотрел на ухоженный гнедой мех, пощупал упругую плоть на ребрах и крепкие плечи.

– Молодец, ты отлично поработал, – сказал он Джоди. На бо́льшую похвалу Карл Тифлин просто не был способен, и Джоди весь день потом распирало от гордости.

Наступило пятнадцатое января, а жеребенок все не рождался. После двадцатого в груди Джоди стал расти комок страха.

– Это нормально? – спросил он Билли.

– Конечно! – ответил тот.

– А точно-точно все будет хорошо? – не унимался мальчик.

Билли погладил кобылу по холке, и та беспокойно мотнула головой.

– Я же говорил, срок всегда разный, Джоди. Потерпи немного.

Наступил конец месяца, и Джоди не находил себе места от тревоги. Нелли так раздулась, что с трудом дышала, а ее уши стояли торчком близко друг к другу, словно у нее без конца болела голова. Джоди теперь плохо спал и видел странные, беспорядочные сны.

В ночь на второе февраля он проснулся от собственного плача. Мама крикнула ему из спальни:

– Сынок, это всего лишь кошмар! Проснись и попробуй уснуть еще раз.

Но Джоди переполняли ужас и отчаяние. На улице шел мелкий дождь, больше похожий на туман: кипарис и барак сначала появились из него, а потом исчезли вновь. Скрипнула дверь конюшни – когда Джоди открывал ее днем, она никогда не скрипела. Он подошел к полке, нашел фонарь и коробок спичек, зажег свет и зашагал по длинному, посыпанному соломой проходу к Нелли. Она стояла и всем телом раскачивалась из стороны в сторону. Джоди окликнул ее: «Вот так, Нелли, во-от та-ак…» – но кобыла не перестала раскачиваться и даже не посмотрела на него. Когда он вошел в стойло и положил руку на ее плечо, она вся содрогнулась. И тут с сеновала наверху раздался голос Билли Бака:

– Джоди, ты что делаешь?

Джоди отшатнулся и поднял на Билли страдальческий взгляд.

– Как думаешь, с ней все в порядке?

– Разумеется.

– Ты ведь не позволишь случиться беде, Билли?

– Я же сказал, что позову тебя, когда придет время, – проворчал тот. – Ступай домой и хватит тревожить бедную лошадку почем зря. Ей и так сейчас нелегко.

Джоди весь съежился, потому что никогда не слышал, чтобы Билли разговаривал таким тоном.

– Да я только одним глазком посмотреть хотел. Проснулся среди ночи, вот и пришел…

Билли немного смягчился:

– Хорошо, а теперь иди спать. Не нужно ее тревожить. Говорю тебе: жеребенок будет хороший. Все, ступай.

Задув и поставив на полку керосиновую лампу, Джоди медленно вышел из конюшни. На улице его мгновенно окутали чернота ночи и промозглый туман. Ему бы очень хотелось безоговорочно верить Билли, как он верил до смерти пони. Его глаза, ослепленные тусклым светом лампы, не сразу привыкли к темноте. На нижних ветвях кипариса встревоженно заворковали индейки, а собаки в ответ, прилежно исполняя свой долг, тут же бросились с лаем отпугивать возможных койотов.

Крадясь по кухне, Джоди случайно наткнулся на стул. Из спальни донесся голос Карла:

– Кто там? Что такое?

Потом сонный голос матери спросил:

– Ты что, Карл?

Не успел Джоди юркнуть в постель, как в дверях появился отец со свечой.

– Ты чего это среди ночи бродишь?

Джоди робко опустил глаза.

– Да так… ходил проведать Нелли.

Секунду на лице Карла шла борьба: отчасти он был зол на сына, что тот его разбудил, а отчасти одобрял его поступок.

– Слушай! – наконец сказал он. – В этой стране нет никого, кто бы разбирался в лошадях лучше Билли. Оставь это дело ему.

Тут Джоди не выдержал.

– Но ведь пони-то умер!.. – выпалил он.

– Билли не виноват, – строго осадил его отец. – Если б пони можно было спасти, он бы его спас.

Из спальни донесся мамин крик:

– Карл, пусть вымоет ноги и ложится спать! А то завтра весь день будет клевать носом.

Джоди показалось, что он едва успел закрыть глаза и уснуть, как кто-то сильно потряс его за плечо. У кровати стоял Билли Бак с зажженной лампой в руке.

– Вставай! – приказал он. – Живо, живо!

Билли развернулся и быстро вышел из комнаты.

Снова раздался голос миссис Тифлин:

– Что такое? Это ты, Билли?

– Да, мэм.

– Выжеребка началась?

– Да, мэм.

– Хорошо, я встану и накипячу воды – вдруг понадобится.

Джоди оделся так быстро, что выскочил на улицу почти сразу после Билли – тот и половины пути до конюшни не одолел. На горных вершинах уже появилась светлая каемка рассвета, но в долину, где стояла ферма, не попало еще ни единого лучика. Билли повесил лампу на гвоздь в стенке стойла, снял джинсовую куртку и остался в одной майке.

Нелли стояла неподвижно, напружившись, а через несколько секунд вдруг припала к земле, и все ее тело как будто свело судорогой, потом отпустило – и скрутило вновь.

Билли обеспокоенно пробормотал:

– Что-то неладно… – Его голая рука скрылась в чреве кобылы. – Ох, боже ты мой. Плохи дела.

Тело Нелли снова свело, и Билли тоже весь напрягся, мышцы на его руке взбухли. Он вздрогнул, на лбу выступили капли пота. Нелли заржала от боли. Билли все бормотал:

– Плохи дела. Я не могу его повернуть. Очень плохо. Не так идет.

Он бросил на Джоди безумный взгляд и стал осторожно, очень осторожно щупать что-то рукой. Его щеки впали и посерели. Он долго, вопросительно смотрел на Джоди, стоявшего у входа в стойло, потом шагнул к полке под окном и мокрой правой рукой взял тяжелый молоток для забивания подковных гвоздей.

– Выйди на улицу, Джоди, – распорядился он.

Мальчик не двинулся с места, только непонимающе смотрел на Билли.

– Выйди, говорю! Не то поздно будет.

Джоди не шевельнулся.

Тогда Билли быстро подошел к голове Нелли и закричал:

– Отвернись, отвернись, говорю!

На этот раз Джоди повиновался. Он отвернул голову и услышал хриплый шепот Билли, который сменился глухим хрустом костей. Нелли пронзительно взвизгнула. Джоди открыл глаза и увидел, как Билли занес молоток над ее головой и резко опустил. В следующий миг Нелли тяжело завалилась на бок и мелко задрожала.

Билли подскочил к ее раздутому брюху; в руке у него сверкнул большой карманный нож. Он приподнял шкуру, вогнал под нее клинок и принялся резать тугой живот. Запахло теплыми сырыми потрохами. Остальные лошади в конюшне, визжа и лягаясь, забились в углы своих стойл.

Билли бросил нож. Обе его руки погрузились в страшную рану и вытащили на свет большой белый комок, с которого капала кровь. Он зубами разодрал пузырь, и в дыре показалась маленькая черная головка с крошечными мокрыми ушками. Раздался булькающий вдох, потом еще один. Билли снял пузырь и ножом перерезал пуповину. Секунду он просто держал черного жеребенка в руках и смотрел на него, а потом медленно подошел и положил его к ногам Джоди.

С лица Билли, рук и груди капала кровь. Все его тело дрожало, зубы стучали. Голос пропал: он говорил хриплым горловым шепотом.

– Вот твой жеребенок. Я обещал – и сдержал обещание. Вот он. Мне пришлось… пришлось…

Он умолк и посмотрел через плечо обратно в стойло.

– Принеси горячей воды и губку, – прошептал он. – Помой его и высуши, как сделала бы мать. Придется кормить его с руки. Но жеребенок хороший, как я и обещал.

Джоди молча стоял и глазел на мокрого, тяжело дышащего жеребенка. Он вытянул шею и попытался поднять голову. Пустые глаза были цвета морской волны.

– Черт тебя подери! – заорал Билли. – Ты пойдешь за водой или нет? Живо!!!

Тогда Джоди развернулся и выбежал на улицу. Внутри у него все ныло – от горла до живота. Ноги не гнулись. Он очень хотел радоваться жеребенку, но перед глазами стояло окровавленное лицо и затравленный, усталый взгляд Билли Бака.

IV. Предводитель

Субботним днем Билли Бак сгребал остатки прошлогоднего сена и маленькими вилами перекидывал его через проволочный забор – подкормить не шибко-то голодную скотину. Высоко в небе висели белые облачка, похожие на дым от пушек. Мартовский ветер гнал их на восток: слышно было, как он свистит в зарослях на вершинах холмов, но в долину, где расположилась ферма, не проникало ни дуновения.

Маленький мальчик Джоди вышел из дома, жуя толстый ломоть хлеба с маслом, увидел Билли за работой и потопал к нему, бессовестно шаркая башмаками, – именно так ему запретили ходить, чтобы не стирать подметки. С черного кипариса в воздух взлетела стая белых голубей, покружила немного вокруг дерева и снова села. Молодая черепаховая кошка выскочила из-под крыльца барака, промчалась на затекших лапах по траве, развернулась и побежала обратно. Джоди поднял с земли камень и хотел кинуть его в кошку, но та успела скрыться под крыльцом. Тогда он бросил камень в кипарис, заставив голубей пуститься в очередной круговой полет.

Подойдя к опустевшей площадке на месте стога, Джоди перегнулся через колючую проволоку.

– Что, совсем ничего не осталось? – спросил он Билли.

Тот прекратил старательно сгребать сено, воткнул вилы в землю, снял черную шляпу и пригладил волосы.

– Что осталось, то за зиму напрочь отсырело. – Он снова надел шляпу и потер сухие шершавые ладони.

– Мышей, наверное, полно! – предположил Джоди.

– Завались! – кивнул Билли. – Кишмя кишат.

– Можно, я устрою на них охоту? Собак кликну…

– Отчего бы и нет, – сказал Билли Бак и приподнял полные вилы сырого сена. Из него тут же выскочили три серые мышки и поспешно зарылись обратно.

Джоди удовлетворенно вздохнул. Этим жирным, наглым мышам скоро придет конец. Они обречены. Восемь месяцев вредители безнаказанно жили и плодились в стоге сена. Все им было нипочем: кошки, мышеловки, отрава, даже сам Джоди. От такой привольной жизни они совсем разжирели и обнаглели. Но час расправы был уже близок.

Билли бросил взгляд на вершины холмов вокруг фермы.

– Только сперва попроси разрешения у отца.

– А где он? Прямо сейчас и спрошу.

– Сразу после обеда поехал на горное ранчо. Скоро вернется.

Джоди привалился к заборному столбу.

– Да ему-то какая разница…

Билли вернулся к работе и зловеще проговорил:

– Все равно лучше спросить. Ты ведь его знаешь.

Джоди знал. Отец, Карл Тифлин, требовал, чтобы у него спрашивали разрешения на все, что делалось на его ферме, будь то важное дело или пустяковое. Джоди стал сползать по столбу, пока не очутился на земле. Он посмотрел на маленькое облачко пушечного дыма в небе.

– А сегодня будет дождь, Билли?

– Как знать. Такой ветер и тучи может принести, если посильнее задует.

– Только бы дождь не пошел, пока я не переубиваю всех мышей, черт их подери! – Джоди тайком покосился через плечо на Билли: заметил ли тот, что он ругается совсем как взрослый? Но Билли молча работал и даже бровью не повел.

Мальчик отвернулся и посмотрел на склон холма, по которому спускалась дорога к внешнему миру. Весь холм купался в мартовском солнце, а среди зарослей полыни уже зацвели серебряный чертополох, синий люпин и несколько алых маков. Посреди склона Джоди приметил Катыша, черного пса, который пытался раскопать беличью нору. Он рыл и рыл, старательно выбрасывая промеж задних лап комья земли, – с усердием, достойным лучшего применения и противоречащим известному факту: ни одному псу еще не удалось поймать белку таким образом.

И тут, на глазах у Джоди, Катыш внезапно замер, попятился от норы и поднял голову к расщелине в горе, откуда выходила дорога. Джоди проследил за его взглядом и увидел на фоне бледного неба силуэт отца верхом на лошади. Карл Тифлин стал спускаться по дороге к дому, и в руке у него был белый конверт.

Мальчик вскочил на ноги:

– Письмо пришло!

Он бросился к дому: письмо наверняка станут читать вслух, а такое нельзя пропустить. Джоди ворвался в дом раньше отца и услышал, как тот спешился во дворе – скрипнуло кожаное седло, потом Карл шлепнул лошадь по крупу и отправил в конюшню, где Билли должен был расседлать ее и напоить водой.

Джоди влетел на кухню:

– Нам письмо!

Мать подняла голову от кастрюли с бобами:

– И где же оно?

– У папы. Я сам видел у него в руке!

На кухню вошел отец, и мама тут же спросила:

– От кого письмо, Карл?

Тот нахмурился.

– А откуда ты узнала, что пришло письмо?

Она кивнула на сына:

– Да вот, мистер Большой Нос доложил.

Джоди смутился и покраснел.

Отец окинул его недовольным взглядом:

– И впрямь – Большой Нос. В чужие дела лезет, а своего дела не знает.

Миссис Тифлин немного смягчилась:

– Так у него и дел сейчас немного. Ну, от кого письмо?

Карл все еще хмурился.

– Ничего, я ему подкину работенку, если будет лезть куда не просят. – Он протянул жене запечатанный конверт. – От твоего отца вроде.

Миссис Тифлин вынула шпильку из пучка, вскрыла конверт и сосредоточенно поджала губы. Джоди увидел, как ее глаза забегали туда-сюда по строчкам.

– Он пишет, что приедет в субботу и немного у нас погостит. Так ведь сегодня уже суббота! Видать, письмо запоздало. – Она посмотрела на штамп. – Позавчера отправлено, должно было прийти вчера. – Миссис Тифлин вопросительно посмотрела на мужа, и вдруг ее лицо потемнело от гнева. – Что это за взгляд такой, интересно мне знать? Отец нечасто у нас бывает!

Карл отвел глаза, не выдержав ее напора. Почти всегда он был строг с женой, но в те редкие минуты, когда она теряла самообладание, Карл не мог ей противостоять.

– Что это с тобой?! – повторила она свой вопрос.

В его голосе послышались те же виноватые нотки, что так часто звучали в голосе Джоди.

– Да опять слушать его россказни… – проронил Карл.

– И что тут такого? Ты и сам любишь поговорить!

– Так-то да… Но он все время талдычит про одно и то же.

– Про индейцев! – радостно вскрикнул Джоди. – Истории про индейцев и переезд на запад!

Карл в ярости повернулся к сыну:

– А ну, живо отсюда, мистер Большой Нос! Вон, вон!

Джоди поплелся к двери и тихо-тихо прикрыл ее за собой. Под кухонным окном его пристыженные глаза вдруг приметили камешек диковинной формы – настолько диковинной, что Джоди тут же присел, подобрал его с крыльца и стал вертеть в руках.

Сквозь открытое кухонное окно долетали отчетливые голоса.

– А вообще Джоди прав, – сказал отец. – У твоего отца все разговоры об индейцах да переезде на запад. Историю про украденных лошадей я тысячу раз слышал, не меньше! А он все талдычит и талдычит одно и то же, ни словечка в рассказе не поменяет!

Миссис Тифлин ответила настолько изменившимся тоном, что Джоди оторвался от своей диковинки и поднял глаза к окну. Мама говорила тихо и ласково, пытаясь донести свою мысль. Джоди сразу представил себе, как изменилось ее лицо.

– А ты на это по-другому посмотри, Карл. Ты только подумай, какое это было важное событие в жизни моего отца. Он провел целый караван с востока на западное побережье, а вместе с этим путешествием кончилась и его жизнь. Дело было важное, да недолгое. Послушай, – продолжала она, – ведь у него это как будто на роду написано было. А только все кончилось, так у него больше ничего не осталось, кроме как думать об этом да рассказывать остальным. Будь западнее побережья еще запад, он бы и туда пошел – сам мне говорил. Но они уперлись в океан. Он живет у самого океана – там, где им пришлось остановиться.

Она застала Карла врасплох: он сразу поддался чарам ее мягкого голоса.

– Да, я сам видел, как он часами на океан глазеет… – И вдруг тон Карла ожесточился: – А потом идет в клуб «Подкова» в Пасифик-Гроув и рассказывает людям, как индейцы угоняли лошадей.

Мама снова попыталась его усмирить:

– Что ж, у него в жизни больше ничего нет. Будь с ним поласковее и делай вид, будто слушаешь.

Карл не выдержал и отвернулся.

– Ну, если уж совсем разойдется, я всегда могу пойти в барак и посидеть с Билли, – раздосадованно пробурчал он, вышел из дома и громко хлопнул за собой дверью.

Джоди побежал делать свои дела. Он безразлично швырнул зерно курицам, даже ни одну не вспугнув, собрал яйца и натащил в дом дров, да так затейливо выложил поленья, что за два захода наполнил ящик доверху.

Мама тем временем закончила с бобами. Она разворошила уголья в печке и обмахнула плиту индюшачьим крылом. Джоди украдкой поглядывал на нее: сменила она гнев на милость или еще нет?

– А он сегодня приедет? – осторожно спросил Джоди.

– Написал, что да.

– Можно, я схожу на дорогу и встречу его?

Миссис Тифлин захлопнула плитку.

– Конечно, он будет рад.

– Тогда я прямо сейчас побегу!

Снаружи Джоди пронзительно свистнул собак.

– Пошли на холм! – скомандовал он им.

Псы замахали хвостами и бросились вперед. У полыни вдоль дороги выросли нежные молодые листочки. Джоди сорвал несколько и растер ладонями, так что воздух наполнился острым запахом дикой травы. Вдруг, почуяв кролика, собаки нырнули с дороги в кусты. Джоди понял, что больше их не увидит: не сумев поймать кролика, они, пристыженные, вернутся домой.

Джоди медленно побрел в гору. Когда он дошел до расщелины, через которую проходила дорога, на него налетел сильный ветер, взъерошил ему волосы и растрепал рубашку. Джоди посмотрел вниз, на холмики и невысокие горные кряжи, за которыми начиналась огромная зеленая долина Салинас. На ней раскинулся и сверкал окнами большой белый город. В нескольких метрах от Джоди на раскидистом дубе собрался вороний конгресс: от галдящих без умолку птиц дерево почернело.

Взгляд Джоди немного поблуждал по округе и двинулся вниз по гужевой дороге, потом ненадолго потерял ее за вершиной холма и снова нашел – уже по другую сторону. Вот на этом-то участке Джоди и разглядел повозку, запряженную гнедой лошадью. Она медленно ползла по дороге и вскоре скрылась за холмом. Джоди сел на землю и стал следить за вершиной холма, на которой вот-вот должна была показаться повозка. Среди горных кряжей пел летний ветер, а по небу на восток летели белые клубы пушечного дыма.

Наконец повозка появилась на вершине – и тут же остановилась. Человек в черном спустился на землю и подошел к лошади. Хоть до них было еще очень далеко, Джоди понял: дедушка отстегнул мартингал, потому что старая кляча клевала носом и не могла держать голову. Лошадь пошла дальше, а старик медленно зашагал по дороге рядом с ней. Джоди с радостным воплем бросился им навстречу. В зарослях полыни зашныряли белки, а дикая утка покрутила хвостом, разбежалась по гребню холма и заскользила по воздуху вниз, точно планер.

Джоди бежал и старался при каждом шаге наступать посередине своей тени, так что в конце концов поскользнулся на круглом камешке и упал. Наконец за плавным поворотом дороги впереди показались дедушка и его повозка. Джоди резко сбавил шаг – негоже взрослому человеку так носиться! – и с достоинством зашагал навстречу деду.

Мальчик одолел поворот. Дедушка медленно помахал ему шляпой и крикнул:

– Надо ж, внучек! Прибежал меня встречать?

Джоди бочком приблизился к деду и зашагал с ним в ногу, расправив плечи и чуть-чуть шаркая по земле.

– Да, сэр! Мы только сегодня ваше письмо получили.

– Должно было вчера прийти, – сказал дедушка. – Запоздало, видать. Как твои родители?

– Хорошо, сэр. – Он помедлил и робко спросил: – Пойдете со мной на мышиную охоту, сэр?

– На мышиную охоту? – Дедушка хохотнул. – Вот до чего докатилось молодое поколение – охотятся на мышей! Я и раньше знал, что вы послабее нашего брата будете, но за мышами бегать – это уж ни в какие ворота!

– Нет, сэр, это просто игра. Стог сена кончился, вот я и хочу погонять мышей, которые там за зиму наплодились. Собак натравлю. А вы можете посмотреть – или немножко постучать палкой сено, если хотите.

Строгим веселым взглядом дед окинул его с ног до головы.

– Понятно. Стало быть, вы их пока не едите. До этого еще не дошло – слава богу!

– Их собаки едят, сэр, – пояснил Джоди. – Конечно, на индейцев охотиться – совсем другое дело.

– Совсем другое, а как же! Хотя… когда на индейцев стали охотиться солдаты, вышла та же мышиная охота: они отстреливали даже малых деток и сжигали вигвамы.

Они одолели подъем и стали спускаться в долину. Солнце больше не жарило им плечи.

– А ты вырос, – сказал дедушка. – На добрый дюйм, если не больше.

– Больше! – похвастался Джоди. – Мама ставит отметки на косяке. Я уже с Дня благодарения больше чем на дюйм вымахал!

Глубоким грудным голосом дед проговорил:

– Может, ты пьешь слишком много воды – вот и растешь как на дрожжах. Главное, чтоб тесто из тебя не получилось. Ну да ничего, это мы скоро увидим.

Джоди покосился на старика: обижаться на него или нет? Однако в проницательных голубых глазах дедушки не было ни малейшего желания задеть или поставить на место.

– Можем заколоть свинью, – предложил Джоди.

– Вот еще, глупости какие! Ни за что не позволю. Время пока не пришло, и ты это прекрасно знаешь. Нечего меня подмасливать.

– Сэр, а помните Райли, большого хряка?

– Как не помнить!

– Ну так вот, Райли проел в стоге большую дыру, и все сено на него свалилось. Сдох он.

– Свиньи так делают, коли им волю дать, – кивнул дедушка.

– Райли был хорошей свиньей, сэр… ну, для борова. Я иногда на нем катался, и он не возражал.

Со стороны дома донесся звук хлопнувшей двери: они посмотрели туда и увидели на крыльце маму Джоди, приветственно машущую им фартуком. А потом из конюшни показался и Карл Тифлин: он тоже шел к дому встречать гостя.

К тому времени солнце скрылось за холмами. Голубоватый дымок из трубы висел над розовеющей долиной плоскими слоями. Ветер, наигравшись, бросил белые облачка пушечного дыма, и теперь они неподвижно висели в небе.

Вышедший из барака Билли Бак поставил на землю тазик с мыльной водой. Из глубокого уважения к деду он даже решил побриться посреди недели – тот, в свою очередь, говорил, что Билли – один из немногих людей нового поколения, которые еще не размякли душой и телом. Хотя Билли было уже за сорок, дедушка по-прежнему считал его юнцом.

Когда Джоди и дед подошли к дому, все трое уже поджидали их у ворот.

Карл сказал:

– Здравствуйте, сэр. Мы вас ждали.

Миссис Тифлин поцеловала отца в бородатую щеку и замерла, пока тот гладил ее по плечу здоровой ручищей. Билли важно пожал ему руку, пряча ухмылку под густыми усами цвета соломы.

– Пойду заведу вашу лошадь в конюшню, – сказал он деду.

Старик проводил его взглядом и, обернувшись ко всем остальным, в тысячный раз сказал:

– Славный малый! Я знал его отца, старика Бака по прозвищу Мулий хвост. Уж не знаю, с какой стати его так прозвали – может, потому, что он был погонщиком мулов.

Миссис Тифлин развернулась и повела всех к дому.

– Надолго вы, папа? В письме-то забыли написать.

– Да сам не знаю. Собирался две недельки погостить. Но ты ж меня знаешь, я всегда раньше уезжаю, чем задумал.

Скоро семья села ужинать за крытый белой клеенкой стол. Над столом висела керосиновая лампа с жестяным отражателем. В оконные стекла снаружи тихо бились большие ночные мотыльки.

Дедушка разрезал мясо на множество крошечных кусочков и медленно жевал.

– Проголодался – страсть, – сказал он. – Дорога мне всегда аппетит поднимает. Вот и в караване так же было: к вечеру всех такой голод разбирал, что мы едва могли дождаться, пока мясо сготовят. Я один сметал за вечер пять фунтов буйволятины.

– Ну да, дорога – дело такое, – сказал Билли. – Мой отец был погонщиком скота. Я ему мальчишкой помогал, так мы вдвоем за ужин убирали целый олений окорок.

– Я ведь знал твоего отца, Билли, – сказал дедушка. – Хороший был человек. Его все звали Бак – Мулий хвост. Почему – не знаю, разве потому, что мулов гонял.

– Вот именно, – кивнул Билли. – Мулов он гонял.

Дедушка отложил нож с вилкой и оглядел всех сидящих за столом.

– Помню, раз перевелось у нас все мясо… – Его речь вдруг стала удивительно напевной и потекла давно проторенной тропой. – Ни буйволятины, ни антилопьего мяса, ни кроликов… Охотники даже койота не смогли пристрелить. В таких случаях предводитель должен быть начеку. Ну, я и насторожился – предводителем-то я был. А знаете, почему надо быть начеку? Потому что голодные люди начинают забивать быков из упряжек. Одуреть можно, а? Слыхал я истории про такие караваны, где люди потихоньку съедали весь упряжной скот. Начинали с середины и постепенно двигались к краям, в конце концов забивали и выносных, и коренных быков. Ну а предводитель должен был следить за людьми и не допускать такого.

Один мотылек умудрился пробраться в комнату и стал кружить вокруг подвешенной над столом керосиновой лампы. Карл выкинул вверх ладонь, сложенную чашечкой, поймал мотылька и раздавил. Затем подошел к окну и выбросил его на улицу.

– В общем, как я говорил… – начал было дедушка, но Карл его перебил:

– Вы бы доели свое мясо. А то мы все уже поужинали и хотим сладкого.

Джоди заметил, как в глазах матери вспыхнул гнев. Дедушка снова взялся за вилку и нож.

– Ну да, я и сам проголодался не на шутку, – сказал он. – Потом расскажу.

Когда ужин закончился, семья и Билли Бак расселись у камина в гостиной, и Джоди стал нетерпеливо поглядывать на дедушку, подмечая знакомые знаки: вот бородатая голова подалась вперед, строгий взгляд смягчился и задумчиво уставился в огонь, длинные тонкие пальцы переплелись на коленях.

– Я все думаю, – заговорил он, – рассказывал ли я вам, как эти коварные индейцы-конокрады увели у нас тридцать пять лошадей?

– Рассказывали, – вмешался Карл. – Это перед тем, как вы подошли к озеру Тахо, верно?

Дедушка быстро повернулся к своему зятю:

– Верно. Похоже, я и впрямь уже рассказывал.

– Да сто раз! – нетерпеливо воскликнул Карл и спрятал глаза от жены. Но от ее гневного взгляда было не укрыться, поэтому он добавил: – Впрочем, можно и еще послушать.

Дедушка снова посмотрел на огонь, расплел и сплел пальцы. Джоди понимал, что он чувствует, какая у него внутри жуткая пустота. Разве не его сегодня окрестили Большим Носом? Рискуя снова услышать это обидное прозвище в свой адрес, он героически сказал:

– Расскажите про индейцев.

Глаза дедушки снова стали строгими.

– Мальчишки любят истории про индейцев. Это дело взрослых, но слушать о нем любят дети. Что ж, дай бог памяти… Я вам рассказывал, как предложил во все фургоны положить по длинной железной пластине?

Все, кроме Джоди, промолчали.

– Нет, не рассказывали.

– Ну, тогда слушай. Когда на караван нападали индейцы, мы всегда ставили фургоны кругом и отстреливались, сидя промеж колес. Вот я и подумал: если в каждом вагоне будет длинная железная пластина с дырками для винтовок, можно ставить ее перед колесами и таким образом обороняться. Это бы спасло много жизней, но и прибавило грузу. Конечно, люди не согласились. Никто раньше так не делал и не понимал, зачем тратиться неизвестно на что. Потом, конечно, все пожалели.

Джоди покосился на мать и по выражению ее лица понял, что она совсем не слушает. Карл ковырял мозоль на большом пальце, а Билли Бак наблюдал за ползущим по стене пауком.

Речь дедушки снова потекла привычной проторенной тропой. Джоди наперед знал все слова и их точный порядок. История бежала вперед, то прибавляя шагу, то грустнея, а то переходя в погребальный плач. Джоди тихо наблюдал за дедушкой. Взгляд строгих голубых глаз казался отрешенным: история как будто больше его не интересовала.

Когда он закончил свой рассказ и все выдержали почтительную паузу, Билли Бак встал, размялся и подтянул штаны.

– Я, пожалуй, на боковую, – сказал он и повернулся к деду. – У меня в бараке лежит старинная пороховница и револьвер. Я вам показывал?

Дедушка медленно кивнул:

– Вроде показывал, Билли. Напоминает мою старую пушку, с которой я вел людей на запад.

Билли вежливо дослушал эту маленькую историю, пожелал всем спокойной ночи и вышел из дома.

Карл Тифлин попытался сменить тему:

– А как сейчас земля между Монтереем и нами? Говорят, очень сухая.

– Сухая и есть, – кивнул дед. – На ранчо «Лагуна Сека» дождя уж несколько недель не видели. Но эта сушь ни в какое сравнение не идет с засухой восемьдесят седьмого. Вся земля тогда в пыль превратилась. А в шестьдесят первом вообще койоты дохнуть начали. В этом году все-таки пятнадцать дюймов осадков выпало.

– Да, но рановато они прошли. Сейчас бы дождик был кстати. – Взгляд Карла упал на сы-на. – Тебе спать не пора?

Тот послушно встал.

– А можно мне завтра устроить охоту на мышей под старым стогом, сэр?

– На мышей? Ах да, конечно, перебей этих гадов. Билли говорит, хорошего сена там не осталось, все отсырело.

Джоди тайком переглянулся с дедушкой.

– Завтра же перебью всех до единой, – довольно пробормотал он.

Мальчик лежал в постели и думал о сказочном мире индейцев и буйволов – мире, которого больше нет и никогда не будет. Жаль, конечно, что он не родился в то героическое время, но, с другой стороны, склада он совсем не героического… Да и никто из ныне живущих людей – разве что кроме Билли Бака – не достоин жить в те славные времена. Тогда землю населяли гиганты, бесстрашные герои, люди с такой силой воли, какая в наши дни никому и не снилась. Джоди думал о бескрайних долинах и ползущих по дорогам фургонах-многоножках. Он представил себе дедушку на большом белом коне, командующего огромной армией людей. По просторам его фантазии маршировали великолепные призраки и, дойдя до края света, исчезали навсегда.

Потом Джоди ненадолго вернулся на ферму. Он прислушался к гулу тишины и пространства, к собачьему лаю в конуре – пес чесался и стучал лапой по земле. Потом снова поднялся ветер, черный кипарис застонал, и Джоди погрузился в сон.

Когда утром прозвонил треугольник, он уже полчаса как бодрствовал. Проходя через кухню на улицу, он столкнулся с матерью, ворошившей в печке горящие дрова.

– Как ты рано сегодня! Куда собрался?

– Хочу найти крепкую длинную палку. Мы будем охотиться на мышей.

– Кто это «мы»?

– Дедушка да я.

– А-а, стало быть, ты его уговоришь. Любишь ты привлекать к своим шалостям других – чтобы потом было на кого свалить вину.

– Я скоро, – сказал Джоди. – Хочу заранее найти палку и начать сразу после завтрака.

Он прикрыл за собой дверь-сетку и вышел в прохладное голубое утро. В воздухе царило щебетание птиц; со склонов к дому спустились прожорливые кошки. Ночью они охотились на сусликов и теперь сидели сытые, но все равно жалобно мяукали и просили молока. Катыш и Пират шныряли вдоль зарослей полыни, пригнув головы к земле и церемонно исполняя свой долг, но на свист Джоди тут же вскинули головы, замахали хвостами и подбежали к нему, потягиваясь и сладко зевая. Джоди с серьезным видом погладил их по головам и зашагал к мусорной куче. Отыскав в ней ручку от старой швабры и плоскую деревяшку, он достал из кармана шнурок и свободно связал между собой две палки, так что получилась хорошая молотилка. В виде эксперимента он взмахнул ею и ударил о землю – собаки, испуганно взвизгнув, разбежались в стороны.

Джоди развернулся и пошел было мимо дома к старому стогу – осмотреть поле грядущей битвы, – но его окликнул сидевший на крыльце Билли Бак:

– Я бы на твоем месте не ходил, вот-вот позвонят к завтраку.

Джоди сменил курс, подошел к дому и прислонил молотилку к ступеням.

– Это чтобы выгонять мышей, – пояснил он. – Ух, разжирели они, наверное! Спят себе и не знают, что их сегодня ждет.

– Это точно. Да и ты не знаешь, и я, – философски заметил Билли. – Никто не знает.

Джоди поразила эта мысль. Он понял, что это действительно так. Разум его мгновенно забыл о мышах и устремился было совсем в другую сторону, но тут на крыльцо вышла мать, и со звоном ее треугольника все мысли опали на землю беспорядочной грудой.

Дедушка завтракать не пришел. Билли кивнул на пустой стул.

– Чего это он? Нездоров?

Карл посыпал сахаром кашу.

– Человеку, который вел людей через долины, негоже спускаться к завтраку в чем попало. Марафет наводит!

Миссис Тифлин резко обернулась к мужу.

– Вот не начинай только, очень тебя прошу! – В ее тоне слышалась скорее угроза, нежели просьба. И Карлу эта угроза пришлась не по душе.

– Сколько раз прикажешь мне слушать истории про железные пластинки и украденных лошадей? Это ведь было давным-давно! Почему он никак не забудет? – Карл все больше распалялся и повышал голос. – Зачем он всякий раз твердит одно и то же? Да, он прошел через всю страну. Молодец! Но все давно закончилось, и никому не интересно без конца слушать одно и то же.

Дверь на кухню медленно затворилась. Все четверо застыли на месте. Карл отложил ложку и растерянно пощупал подбородок.

В следующий миг дверь открылась, и на кухню вошел дедушка. Он щурился и хитро улыбался.

– Доброе утро! – сказал он, сел и посмотрел в свою тарелку с кашей.

Карл не находил себе места.

– Вы… вы слышали, что я сказал?

Дедушка едва заметно кивнул.

– Не знаю, что на меня нашло, сэр… Я не то имел в виду. Ляпнул, не подумав.

Джоди робко покосился на мать и увидел, что она, затаив дыхание, в ужасе смотрит на Карла. Тот буквально рвался на части, выдавливая из себя извинения. Отец редко брал слова назад, а теперь вдобавок делал это пристыженно, виновато, что было стократ хуже.

Дедушка отвел глаза.

– Да я не очень-то расстроился, – тихо проронил он. – И не злюсь совсем. Ничего, что ты так сказал… Но если это правда, тогда плохо дело.

– Это неправда, – заверил его Карл. – Я не с той ноги сегодня встал, простите меня, дурака.

– Не извиняйся, Карл. Старики ведь много чего не замечают. Может, ты и прав. Путешествие давно закончилось, пора выбросить его из головы.

Мистер Тифлин поднялся из-за стола:

– Все, я наелся. Пойду работать. Билли, ты ешь спокойно, не торопись!

Он быстро вышел из столовой. Билли быстро проглотил остатки каши и вылетел за ним. Но Джоди не мог сдвинуться с места.

– Вы что же, больше не будете рассказывать истории? – спросил он.

– Да буду, конечно… Только тем, кто захочет меня слушать.

– Я очень люблю вас слушать, сэр.

– А то! Конечно, ты ведь мальчишка. То было мужское дело, а слушать про него любят дети.

Джоди тоже встал:

– Я вас подожду на улице, сэр. У меня там и палка уже заготовлена!

Он сидел у ворот, пока старик не вышел на крыльцо.

– Ну, пойдемте убивать мышей! – крикнул ему Джоди.

– Я, пожалуй, просто посижу на солнышке. А ты ступай, бей своих мышей.

– Если хотите, я вам уступлю палку…

– Нет, я посижу тут немножко.

Джоди удрученно развернулся и потопал в одиночестве к старому стогу. Он пытался подстегнуть себя мыслями о жирных мышах, молотил по земле палкой, однако все было впустую. Собаки визжали и скулили подле него, но Джоди так и не смог начать охоту. Вернувшись к дому, он увидел на крыльце маленького, иссохшего и почерневшего дедушку.

Джоди наконец сдался и сел на ступеньки у ног деда.

– Вернулся уже? Всех мышей убил?

– Нет, сэр. Как-нибудь в другой раз.

Мухи с утра летали низко, у самой земли, а перед ступеньками носились туда-сюда муравьи. С холмов к ферме спускался тяжелый полынный дух. Крыльцо потихоньку нагревалось на солнце.

Джоди едва расслышал, что дедушка начал говорить.

– В таком настроении мне лучше здесь не оставаться, – пробормотал он, разглядывая свои иссохшие сильные руки. – Такое чувство, что все было напрасно… что напрасно я одолел этот путь через долины. – Его взгляд скользнул по склону и замер на ястребе, неподвижно сидящем на сухой ветке. – Вот рассказываю я истории… а хочется-то сказать совсем другое. А как – не знаю. Я только знаю, что́ люди должны почувствовать от моих рассказов.

Ведь главное – вовсе не индейцы, не приключения и даже не то, что мы в итоге сюда добрались. Главное – это как все люди стали одним целым, одним большим зверем, ползущим по стране. А я был главный. Мы все шли и шли, и шли на запад… Каждый в отдельности о чем-то мечтал, но большой зверь хотел одного – двигаться на запад. Я был главный, а если б я не согласился, это место занял бы кто-то другой. У зверя должна быть голова, иначе никак.

Белым днем тени под кустами были черные как смоль. Когда впереди наконец показались горы, мы закричали – все, хором. Но важно было не добраться сюда, а просто идти, двигаться на запад.

Мы принесли сюда всю свою жизнь – как муравьи переносят яйца. А я был за главного. Наш поход на запад получился огромный, как Бог, и каждый маленький шажок накладывался на другой, и на третий, и так мы наконец пересекли континент.

А потом мы подошли к морю, и все закончилось…

Он замолчал и вытер покрасневшие глаза.

– Вот что я должен рассказывать – вместо историй.

Дедушка услышал голос внука и подскочил на месте от неожиданности.

– Может, я тоже когда-нибудь поведу за собой людей, – сказал Джоди.

Старик улыбнулся:

– Так ведь идти-то некуда. Впереди только океан. А на берегу – одно старичье, которое люто этот океан ненавидит, потому что он помешал им двигаться дальше.

– Можно плыть на лодках, сэр!

– Да некуда плыть, Джоди. Все места уже заняты. Но это не самое худшее – нет, не самое. Желание идти на запад в людях умерло. Эта страсть больше не движет нами, она погибла. Твой отец прав. Все давно кончено. – Он сплел пальцы на коленях и посмотрел на них.

Джоди стало очень грустно.

– Принести вам стаканчик лимонада?

Дедушка хотел было отказаться, потом увидел лицо внука и передумал.

– Было бы славно, – кивнул он. – Да, хорошо бы сейчас выпить лимонаду.

Джоди бросился на кухню, где его мать натирала вымытую после завтрака посуду.

– Можно мне лимон? Я дедушке лимонад сделаю! – выпалил он.

– И еще один – для меня! – поддразнила его мама.

– Нет, мэм. Я не хочу.

– Джоди! Что с тобой – ты болен? – Она вдруг замолчала. – Хорошо, возьми лимон из холодильника, – ласково сказала она. – Сейчас достану тебе соковыжималку.