Со второго этажа спустился один из милиционеров. Он был очень возбужден. В руке он держал маленький дамский носовой платок, в котором находились какие–то предметы.

— Пан подпоручник, — доложил он, — мы нашли украшения.

Он положил платок на стол и осторожно развернул. Перед глазами присутствующих предстала брошь и два кольца с цветными камешками.

— Это не те украшения. — разочарованно сказал подпоручник.

— Но точно такие же, только незаконченные, мы нашли в комнате ювелира!

— Возможно, — заметил полковник, — пан Доброзлоцкий изготовлял много безделушек на продажу. Это серебро и шлифованные камешки либо просто стекляшки. А украденные украшения сделаны из золота и бриллиантов. Найденные вами безделушки стоят самое большее несколько сот злотых. А драгоценности Доброзлоцкого оцениваются более чем в миллион злотых.

— Жаль, — сказал милиционер, — мы так обрадовались, когда нашли их в комнате этой чудачки.

— Зофьи Захвытович?

— Я не знаю, как ее зовут, — пожал плечами милиционер. — но это та, на которую оглядываются на улице. Она живет в комнате рядом с ювелиром.

— В таком случае, — решил подпоручник, — мы поговорим теперь с пани Захвытович. Пригласите ее сюда.

Пани Зося не вошла, а вступила в столовую с одной из самых лучезарных своих улыбок. Садясь напротив подпоручника, она так высоко приподняла платье, чтобы оно не помялось, что продемонстрировала не только фиолетовую нижнюю юбку, но и белые подвязки и кружевные фиолетовые трусики.

— Я так вам благодарна. — щебетала она, — что вы наконец меня вызвали. Я больше не могла там сидеть. Все превратились просто в мумии, никто рта не открывает, смотрят друг на друга так, как будто каждый из нас убийца.

— Я боюсь, что убийца действительно один из вас.

— Если кто–то из нас убийца, то это художник Павел Земак.

— Почему вы так думаете?

— Потому что это очень неприятный субъект. Постоянно молчит, а когда что–нибудь скажет, то только затем, чтобы досадить. Когда пан Доброзлоцкий показывал украшения, все их разглядывали и хвалили, а он молчал, только глаза у него горели, как у волка.

— Нельзя обвинить кого–то на том основании, что он выглядит симпатичным или неприятным, а также на основании зловредного характера. Обвинение строится на конкретных доказательствах.

— Но он был там!

— Где?

— В комнате пана Доброзлоцкого.

— Вы его видели?

— Видела, как он туда входил, а потом слышала разговор. Когда пан Земак волнуется, а он, право, постоянно чем–то взволнован, то говорит очень громко. Моя комната находится рядом с комнатой пана Доброзлоцкого, разделяющая их стенка довольно тонкая, и я невольно должна была услышать его голос.

— И что он говорил?

— Кричал на ювелира. Я различала только отдельные фразы: «это свинство», потом — «угождение инстинктам глупого быдла», «где настоящее искусство», «настоящий художник так не делает», «вы просто ремесленник»… И в конце концов хлопнул дверью так сильно, что всякие безделушки подскочили на моем туалетном столике.

— Вы слышали, что он вышел из комнаты ювелира?

— Я слышала, как он хлопнул дверью. Разумеется, он вышел. Ведь, когда Рузя принесла туда чай, его уже там не было, а Доброзлоцкий лежал на полу.

— В какое время, разумеется приблизительно, вы видели художника, входящего в комнату Доброзлоцкого?

— Я не смотрела на часы, сразу после ужина пошла в комнату. Я собиралась на дансинг и должна была немного освежиться.

— Прошу прошения, что прерываю вас, но когда вы вернулись в свою комнату? Может быть, вы помните, в какой очередности гости выходили из столовой после ужина?

— Первым вышел Адась, простите, пан Адам Жарский. Он пошел ремонтировать телевизор. Сразу после него пан Доброзлоцкий. Потом то ли пан Крабе, то ли пани Медзяновская. Она собиралась в город. Я вышла после них. Когда я была уже в дверях, пан Земак бросил мне вслед какую–то гадость. Но я не стала реагировать на это и пошла прямо наверх. Минут десять я была в своей комнате, а потом решила воспользоваться ванной. Я вышла в коридор, но вспомнила, что наша ванная испортилась, а вторую на этом этаже жена директора заперла на ключ и не позволяет пользоваться ею гостям пансионата. Поэтому я вернулась к себе в комнату и вот тогда увидела, что пан Земак спускается по лестнице с третьего этажа, где он живет, и входит в комнату моего соседа. Он не постучал, а просто открыл дверь и вошел.

— Вам знакомы эти кольца и брошь? — подпоручник показал пани Захвытович серебряные безделушки, найденные у нее в комнате.

Пан Зося совершенно не смешалась.

— Вижу, что наша доблестная милиция сразу приступила к работе. Вы делали обыск в моей комнате? Они лежали на туалетном столике.

— Откуда у вас эти безделушки?

— Они не мои. Мне одолжил их пан Доброзлоцкий.

— Как это произошло? Прошу вас рассказать об этом подробнее.

— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам свои украшения и по этому случаю прочел целую лекцию об одном фракийском короле, который обманул англичан или французов, и подобные любопытные истории. Но бриллианты были великолепны! Я примерила их. Это колье мне очень было к лицу. У меня вообще тот тип красоты, что драгоценности, особенно бриллианты, смотрятся на мне очень хорошо. А так как вечером я собиралась на дансинг, то попросила ювелира одолжить мне этот комплект, колье, перстень и серьги. Если бы в таком виде я вошла в «Ендрусь», то оркестр перестал бы играть, а все женщины скончались бы на месте от зависти!

— И вы не побоялись бы одеть такие дорогие украшения на танцевальный вечер? Ведь их стоимость около двух миллионов злотых.

— Ничего бы с ними не случилось, потому что со мной шли два местных молодых человека. Оба они спортсмены. Их называют «моя личная гуральская гвардия». Если бы ювелир согласился на мое предложение, то ничего бы с ним не случилось, потому что у него не было бы одной ценной части украшений и никто бы не совершил на него нападения.

— Но откуда у вас появились эти серебряные украшения?

— Я как раз об этом рассказываю, а вы постоянно меня прерываете. Вернувшись после ужина в свою комнату, я решила еще раз попросить пана Доброзлоцкого. Может быть, он отказал мне из–за того, что там было слишком много народа, а наедине он будет более сговорчивым? Я постучала и вошла к нему. Пан Доброзлоцкий читал книгу. Он пригласил меня сесть и угостил шоколадными конфетами. Он всегда носит с собой конфеты или шоколадки, потому что отвыкает от курения, и всех угощает. Я просила его одолжить мне колье, даже обещала, что… что его поцелую. Он, однако, объяснил, что бриллианты не являются его собственностью и он не может их одолжить, даже если бы пошел со мной на дансинг, потому что я ему предлагала и этот вариант. Зато он вынул другую шкатулочку, обычную, такую, как продают гуралы, выбрал два кольца и эту брошь, вручил их мне и сказал: «Это серебро будет красиво смотреться на фоне вашего красивого платья, а колечки как будто специально созданы для этих прелестных пальчиков». — В подтверждение своих слов пани Зося показала красивые руки.

— Значит, вы также были в комнате ювелира?

— Да, но до Земака.

— Это вы так говорите. А он, наверное, будет говорить обратное. Это вы зашли в комнату Доброзлоцкого позднее и, раздраженная его отказом одолжить драгоценности, ударили его молотком.

Несмотря на такое обвинение, пани Зося не утратила уверенности в себе.

— Прежде всего, молоток лежал внизу, на канапе в холле. Я сама его туда положила, возвращаясь с прогулки. Был он там и тогда, когда я возвращалась после ужина наверх. Кроме того, у меня есть свидетель, который подтвердит, что я была в своей комнате в то время, как пан Доброзлоцкий еще расхаживал по своей комнате.

— У вас есть свидетель? Кто он?

— Я говорила вам, что хотела пойти в ванную. Но ванная была испорчена, а спускаться вниз мне не хотелось. Поэтому я решила воспользоваться умывальником в своей комнате. Я вернулась к себе и именно тогда услышала, как пан Земак ругается с паном Доброзлоцким. В это время ко мне пришел Яцек.

— Кто?

— Яцек Пацына. Один из тех молодых людей, с которыми я должна была идти на дансинг.

— Прошу вас говорить правду. Мы знаем, что эти два молодых человека пришли в «Карлтон» перед приездом милиции. Редактор Бурский посоветовал им покинуть виллу, пока не началось следствие.

— Это правда. Они пришли тогда оба, но до этого у меня был только один Яцек.

— Зачем?

— Уговаривал меня, чтобы я не шла на дансинг, а осталась бы с ним в моей комнате. Он собирался сплавить Хенека.

— Но зачем?

Пани Зося посмотрела на подпоручника с жалостью. Как можно не понимать таких очевидных вещей, что молодой человек хочет остаться в комнате наедине с красивой женщиной вместо того, чтобы идти на танцы? Но совершенно спокойно пояснила:

—– Яцек влюблен в меня и очень ревнует к Хенеку. Он часто приходит ко мне вечерами. Это очень умный молодой человек, хотя и лыжник. Мы беседуем с ним о спорте, об искусстве, о литературе…

У подпоручника на лице было написано удивление, потому что он не представлял себе подобной ночной беседы эксцентричной актрисы с молодым, сильным, прекрасно сложенным гуралом. Зато полковник, совершенно не стесняясь, рассмеялся и подмигнул левым глазом. Пани Зося не осталась в долгу и тоже усмехнулась. Было видно, что она нисколько не нуждается в том, чтобы офицеры поверили в существование этих интеллектуальных ночных дискуссий.

— Хорошо, — согласился подпоручник, — но каким способом Яцек выходил ночью из «Карлтона»? Насколько я понимаю, дверь пансионата запирается в десять часов. Он будил портье?

— Нет, ведь он же спортсмен. Он просто выходил через балкон.

— По лестнице?

— Зачем? У Яцека рост метр восемьдесят пять. Если он ухватится руками за балюстраду балкона, ему остается не более полутора метров высоты, чтобы попасть на нижнюю террасу. Что это для него значит?

— Он и сегодня вышел таким же способом? А может быть, он приставил лестницу, чтобы попасть в вашу комнату?

— Нет. Он пришел через входную дверь и так же вышел.

— Вы проводили его вниз?

— Нет. Я на него рассердилась. Даже руки ему не подала.

— Почему?

— Потому что он кретин! Как можно уговаривать женщину, которая специально пошла к парикмахеру, чтобы она отказалась от танцевального вечера и осталась дома? А кроме того, он испортил мне все лицо!

— Не понимаю.

Панн Зося сердито пожала плечами.

— Я же сказала вам. что вернулась в свою комнату, чтобы освежить прическу и внешность. Я покрасила помадой губы, зеленой тушью сделала глаза в стиле Клеопатры. А этому болвану захотелось нежностей. Он стер всю помаду, а вдобавок принялся целовать меня в глаза. За это человека можно убить! Я вытолкала его из комнаты и пригрозила, что если он не вернется с Хенеком, то я пойду на дансинг одна либо с кем–нибудь, все равно с кем. Он ушел как побитый пес.

— Вы утверждаете, что ссора в комнате ювелира была в то время, когда у вас находился Яцек?

— Да. Яцек еще заметил: «Ну и ругаются, как бы не дошло до драки».

— После того, как хлопнула дверь, в соседней комнате было тихо?

— Я ничего больше не слышала.

— А в вашей комнате были слышны шаги ювелира?

— Нет. Был слышен только гудящий кран, когда пускали воду, и скрип при открывании дверцы шкафа.

— А разговоры?

— Когда они велись обычными голосами, их не было слышно. Я явно слышала крики пана Земака. но ответы ювелира до меня не доносились.

— Вы слышали какой–нибудь звон, стук?

Пани Захвытович задумалась.

— Я слышала, как хлопнуло окно. Но это было значительно позднее, но я не могу сказать, в какой комнате это было.

— А что делали вы после ухода Яцека?

— Мне пришлось снова накладывать грим. Это заняло у меня минут пятнадцать, даже больше. Когда я услышала, что Адась исправил телевизор, взяла плащ на руку и спустилась вниз.

— Перед тем как спуститься в салон, вы выходили из своей комнаты?

— Нет, я никуда не выходила.

— А все–таки? Постарайтесь вспомнить.

Первый раз за время допроса пани Зося была захвачена врасплох. Она нервно теребила носовой платочек.

— Я выходила на балкон.

— Зачем?

— Хотела посмотреть, какая погода, и проверить, не замерзну ли я в одном плаще.

— Дождь уже шел?

— Еще нет, но было пасмурно. Звезд не было видно.

— Вот видите, пани, — слегка насмешливо сказал подпоручник, — как мы хорошо освежили вашу память. А может быть, вы вспомните, что вы делали на балконе? На ногах у вас были мягкие, домашние туфли, правда?

— Откуда вы знаете? Да, действительно.

— Слушаю вас.

— Было достаточно холодно. Я решила, что возьму на дансинг теплую шаль. Пани Загродская всегда мне одалживала свою белую шаль из ангорской шерсти. Я вошла к ним в комнату и взяла из шкафа шаль.

— Их комната не была заперта?

— Нет. Пани Загродская никогда не запирает балкон на ключ. Уезжая в Чехословакию, она также оставила комнату открытой со стороны балкона, и я знала об этом.

— Вы взяли шаль без спроса? А если бы из комнаты пропало что–то более ценное?

— Загродская — моя приятельница. Это меня совершенно не беспокоило. Она тоже не раз брала мои вещи без спроса.

— Где теперь эта шаль?

— Лежит вместе с моим плащом в салоне. Я не имела возможности отнести вещи в комнату. Один из милиционеров запретил нам покидать салон.

— Во время пребывания на балконе вы не заметили там ничего подозрительного?

Пани Зося ехидно улыбнулась.

— Когда я проходила около двери комнаты пана Крабе, слышала, как он несколько раз повторил: «Не беспокойся, дорогая, мы справимся с этим, все будет хорошо». Мне было страшно интересно, кому он говорит эти слова, и я заглянула туда сквозь щелочку в портьере. Представьте себе, что это был наш литератор. Он держал в объятиях пани профессора, гладил ее по голове, а она плакала. Ведь это взрослые люди, достаточно умудренные жизнью. У нее двое взрослых детей… Я сразу заметила, что за ужином она сидела как оглушенная, а несколько дней до этого была удивительно взволнована и обеспокоена. Одно должна признать: они прекрасно скрывали свои отношения. Даже я не догадалась, что между ними что–то есть…

Тут полковник уже не выдержал и громко расхохотался. Пани Зося, думая, что офицер милиции разделяет ее точку зрения, тоже улыбнулась. Подпоручник повернулся к старшему коллеге:

— У вас будут вопросы, пан полковник?

— Я хотел бы спросить пани о некоторых мелочах. Во–первых, часто ли вы приезжаете в Закопане?

— Каждый год регулярно в октябре, иногда в зимние месяцы.

— Давно ли вы знаете теперешних гостей пансионата?

— О, да! Почти все они приезжают в октябре на «золотую осень» в горы. Пана Крабе я встречаю здесь уже четвертый раз. Редактор Бурский бывает здесь каждый год уже десять лет. Загродские приезжают постоянно. Адась тоже частый гость. Пан Земак появляется обычно в середине сентября и живет до середины октября. В этом году приехал немного позднее. Только пани профессор я вижу в первый раз.

— Возвращаясь после ужина наверх, вы видели инженера Жарского, ремонтирующего телевизор?

— Видела, потому что заходила в салон.

— Зачем?

— Хотела уговорить Адама, чтобы он пошел на дансинг.

— Но вы же условились с двумя молодыми людьми?

— Ну и что? С Адасем было бы еще веселей. Он очарователен в обществе и великолепно танцует. Те двое гораздо лучше чувствуют себя на лыжах, чем на паркете во время твиста.

— Вы говорили с инженером?

— Я предложила ему пойти с нами в «Ендрусь», но он только буркнул: «Зачем? У тебя есть твоя «гуральская гвардия». Я ответила, что хотела доставить ему удовольствие, и пошла к себе.

— Пан Жарский невежливо с вами обошелся.

— Он просто ревнует. В прошлом году мы с ним подружились, одна ведьма даже примчалась со своими сплетнями к моему мужу. Мне пришлось потом объяснять Ендрусю, что там не было ничего плохого, просто симпатия, основанная на взаимопонимании двух родственных душ. Адась думал, что в этом году будет то же самое, но тут появились Яцек и Хенек, поэтому инженер сердится на меня, делая вид, что его это совершенно не касается.

— Расскажите мне еще, как вы вели себя, когда обнаружили Доброзлоцкого?

— Когда пани Рузя сбежала сверху, крича, что ювелир лежит в луже крови, все побежали наверх. Когда я увидела большое красное пятно, мне стало плохо и я потеряла сознание. Помню, что меня подхватил Адась. Очнулась я уже в своей комнате. Там были пан Крабе и инженер. Инженер сразу вышел, а пан Крабе остался до тех пор, пока я не почувствовала себя лучше. Я выпила стакан воды и вышла в коридор. Пани профессор накладывала повязку на голову пана Доброзлоцкого. Потом все сошли вниз, и я вместе с ними. Наверху остались директор и пани Роговичова. В салоне инженер включил телевизор. Шла «Кобра», но никто ее не смотрел.

— Все были тогда в салоне?

— Да. Директор тоже пришел и спрашивал у Яся, позвонил ли он в милицию и в «скорую помощь», и сказал, что пан Доброзлоцкий жив и, наверное, будет жить. Потом пришли мои мальчики. Яцек и Хенек. Но, разумеется, уже и речи не могло быть о дансинге. Редактор посоветовал им поскорее уйти из «Карлтона». Вскоре приехала «скорая помощь», а через несколько минут — милиция. Один из милиционеров задержал нас в салоне.

— А до нашего приезда никто не выходил из салона?

— Выходили. Почти все. Мы были очень взволнованы. Это обычно проявляется определенным образом. Туалет пользовался большим успехом, все курили, некоторые принесли запасы курева из своих комнат.

— Вы помните, кто выходил из салона?

— Помню. Пан Крабе принес пачку «Вавеля», потому что в Закопане невозможно достать никаких хороших сигарет. Их, видимо, покупают чехи и венгры. Инженер также выходил за сигаретами, он живет на первом этаже. Пани Рузя выходила на кухню, она принесла нам горячий кофе.

— И последний вопрос: пан Доброзлоцкий поддерживал приятельские отношения с кем–то из лиц, находящихся сейчас в «Карлтоне»?

Пани Зося задумалась.

— Близких, по–моему, ни с кем, хотя всех давно знал. Меня он знал, самое малое, лет пять. Знаю, что всегда с большим уважением говорил о пане Крабе. Над паном Земаком он слегка посмеивался, но тоже считал его очень способным художником, хотя немного манерным и излишне стремящимся к оригинальности и современности. Знаю, что с редактором Бурским он поддерживал дружеские контакты в Варшаве. Они бывают друг у друга и играют в бридж. Инженера Жарского пан Доброзлоцкий тоже знал много лет. Не раз ему объяснял, что надо посвятить себя либо искусству, либо технике. Гоняясь за двумя зайцами, Адась, по мнению ювелира, ничего не поймает.

— Не понимаю…

— Жарский работает в металлургии, но как любитель он пишет песенки, поэтому он и принадлежит к обществу, членами которого мы являемся.

— А пани профессор?

— До этого я ее не знала, но с паном Доброзлоцким она встретилась как со старым знакомым. Может быть, они встречались в Варшаве в нашем обществе? Она тоже принадлежит к нему, так как пишет научные труды, издаваемые как в стране, так и за границей.

— Значит, вы все хорошо знакомы друг с другом?

— Конечно. Не представляю себе, как бы пан Доброзлоцкий рискнул взять с собой в «Карлтон» такие ценные украшения и демонстрировать их незнакомым людям.

— Словом, — усмехнулся подпоручник, — здесь были только свои, только приятели, только хорошие знакомые и, несмотря на это, дело дошло до нападения.

Пани Захвытович ничего на это не ответила.

— Что ж, — сказал полковник, — думаю, что мы не будем больше вас мучать. Вы можете вернуться к себе в комнату, но прошу вас не ложиться спать. Неизвестно, может быть, нам еще придется прибегнуть к вашей помощи. Вы прекрасно помните течение событий. и ваши показания облегчают нам работу.

— Как актриса, я должна быть наблюдательна, — заметила пани Зося и, очень довольная собой, покинула столовую.

— Я пошлю милиционеров в «Ендрусь». чтобы привели сюда этих молодых людей. Могу дать голову на отсечение, что они находятся на дансинге. Рассказывают приятелям и знакомым о сенсационном происшествии в «Карлтоне». Не знаю, впрочем, существует ли возможность сговора этого Яцека с пани Захвытович? Вышел через входную дверь, а потом вернулся и поднялся по приставной лестнице. Подождали в комнате пани Захвытович, когда закончится ссора между художником и ювелиром, а потом вдвоем обтяпали это дельце. Таким образом, становится ясно, зачем потребовалась приставная лестница.

— Сомневаюсь, — заметил полковник, — но нужно их допросить. И чем скорее, тем лучше. По моему мнению, пани Захвытович не похожа на заговорщицу. Зато она прекрасно информирована обо всем, что делается в пансионате, хотя некоторые факты объясняет достаточно превратно. Например, присутствие пани профессор у Крабе.

Вспомнив комментарий пани Зоси, оба милиционера фыркнули от смеха. Полковник продолжал:

— Существует, впрочем, одна небольшая возможность, что преступление совершил Яцек Пацына. Может быть, он действительно влюблен в эту актрисочку и хотел добыть для нее драгоценности, хотя это не кажется мне правдоподобным. По моему мнению, Яцек покинул пансионат еще до того, как Доброзлоцкий сошел вниз. Рузя говорила, что он разговаривал по телефону и напомнил ей о чае. Тогда Яцека скорее всего уже не было в «Карлтоне». Пани Захвытович, наверное, работала над своим лицом самое меньшее двадцать минут. Нужно установить, кому звонил ювелир за несколько минут до нападения. Это может быть важным фактом.

— В пансионате, — вмешался один из милиционеров, — ведется книжка, в которую каждый, кто пользуется телефоном, должен записать номер и время разговора. Поэтому можно проверить, кому звонил Доброзлоцкий.

— Очень важно также время, когда произошел этот разговор. Ведь это были последние минуты перед нападением, а точное время совершения преступления может очень пригодиться в раскрытии этого дела.

Милиционер принес в столовую большую черную книгу. В ней были графы: дата, час, кто звонил, по какому номеру (местность), время разговора. Последним в этой книге был записан Мечислав Доброзлоцкий. Час: 20.45. Телефон 8805. В то же время графа «время разговора» была пуста. Проглядев другие записи, подпоручник убедился, что никто из пользующихся телефоном не записывал время, в течение которого длился разговор, если речь шла о местных звонках, потому что это не имело значения при оплате.

— Я знаю этот номер, — сказал сержант, — это «Гранит», один из пансионатов Фонда отдыха трудящихся.

— Значит, можно предположить с точностью до трех минут, что нападение на ювелира произошло без десяти минут девять. Он разговаривал две–три минуты, потом заглянул в столовую, сказал несколько слов Рузе и пошел в свою комнату. Там преступник уже ждал его с молотком в руке.

— Думаю, — добавил полковник, — что завтра утром нужно будет узнать в «Граните», кому звонил Доброзлоцкий и каково было содержание их разговора. Телефонную трубку, очевидно, снял портье. Он должен помнить, кого именно вызывал к телефону.

— А что вы думаете, — спросил подпоручник, — о показаниях пани Захвытович? Кроме того, что у вас сложилось впечатление, что это не она совершила это нападение?

— Эта пани только играет роль эдакой эксцентричной актрисочки, над которой все смеются. В сущности, это умная и хорошо владеющая собой женщина. Ее показания — это верх мастерства. Ведь она не могла знать, что нам известно и о чем мы будем ее спрашивать. Однако она рассказала нам только то, что хотела. Когда видела, что мы чего–то не знаем, то об этом и не говорила. И наоборот, догадываясь о наших сведениях, искусно их подтверждала. Но таким образом, чтобы не бросить на себя подозрения.

— Да. Как будто ей даже в голову не приходило, что мы ее подозреваем, но сумела отбиться от любого обвинения.

— Она сразу поняла, что Яцек Пацына — это большой козырь в установлении ее алиби. И даже не пыталась скрыть несколько двузначную ситуацию с нахождением молодого человека в ее комнате.

— Однако ее показания для нас очень важны, — заметил подпоручник. — Хотя я допускаю, что она обвиняла художника не только для того, чтобы помочь справедливости.

— Конечно. Интересно, что на эту тему скажет нам пан Земак? Вряд ли это будут дифирамбы в честь нашей кинозвезды.

— Даже когда она упала в обморок при виде лежащего в луже крови ювелира, постаралась сделать это тогда, когда поблизости находился сильный мужчина, — пан Жарский. Эта женщина никогда не делает ничего необдуманно.

— Думаю, что эти ее одеяния и это афиширование своих отношений с молодыми гуралами только игра, а не флирт или чувства.

— Наверное, — согласился подпоручник, — поэтому я не могу так легко, как пан полковник, вычеркнуть эту пани из списка подозреваемых. Бабенка делает все, чтобы создать вокруг себя атмосферу чего–то необыкновенного. Я понимаю, что начинающей кинозвезде реклама необходима как воздух, но ведь ей также нужны и деньги. Делая карьеру, некоторые идут по трупам. Быть может, пани Захвытович как раз переступит через труп ювелира. Такие деньги — это хороший старт.

— Рассуждение ваше правильное, — признал полковник, — но факты этого все–таки не подтверждают. Во всяком случае, пани Зося дала нам в руки определенную путеводную нить, надо за нее потянуть. Ну что, вызовем на беседу этого художника?

— А я бы предложил оставить его пока в покое. Кое–что мы о нем уже знаем, может быть, другие показания прольют дальнейший свет на визит пана Земака в комнату ювелира. Не будем преждевременно обнаруживать наши знания, — предложил подпоручник,— может быть, лучше вызовем теперь инженера? Он все время был в салоне. Мог заметить что–либо интересное.

— Пожалуйста, — согласился полковник.

По его лицу было видно, что он удивлен самостоятельностью молодого офицера милиции. Ему казалось, что в этом деле он будет единственным авторитетом, но уже во время первых допросов подпоручник Климчак продемонстрировал, что является человеком, который хорошо знает, к чему стремится. Полковник Лясота не был недоволен этим обстоятельством, скорее, приятно удивлен.

— Этот инженер, — заметил сержант, — часто бывает в Закопане. Я не раз видел его в течение последних лет. Постоянно с какими–то бабенками. Каждый раз с другими. Знаю также от официантов из «Орбиса», что когда пан Жарский развлекается, то на широкую ногу.

— Пригласите сюда пана Жарского, — приказал подпоручник, — может быть, он нам расскажет что–то о других жителях пансионата.