В столовую вошла пани профессор, которую подпоручник попросил занять место напротив себя. Сбоку, у другого стола, сидел милиционер, ведущий протокол. Полковник Лясота устроился за подпоручником в некотором отдалении от стола и благодаря этому мог наблюдать как за молодым офицером, так и за допрашиваемой. Выбором такого положения полковник как бы подчеркивал, что находится в «Карлтоне» неофициально и ничем не хочет мешать младшему коллеге.

Пани профессор давала показания ровным, спокойным голосом.

— Мария Роговичова. Семейное положение: вдова. Сын 23 года, дочь 19 лет. Профессия: профессор фармакологии в фармацевтическом отделе Академии медицинских наук в Белостоке. Образование: высшее. Научное звание: доктор фармакологии. Возраст 46 лет. Место жительства: Белосток, улица Варшавская.

Пани Роговичова подтвердила ту часть показаний горничной и директора, которая касалась течения событий до того, как был обнаружен раненый Доброзлоцкий. Она наложила ему повязку. Рану продезинфицировала, стараясь остановить кровотечение. Врач «скорой помощи», который снял повязку и исследовал рану, признал, что и он, кроме укола для поддержания сердечной деятельности, на месте больше ничего сделать не может. Тела она не передвигала, только положила раненому подушку под голову. Около раненого она находилась все время до прибытия «скорой помощи», а потом милиции.

— Вы разбираетесь в медицине?

— Настолько, насколько в ней разбирается каждый фармацевт. В институте мы изучаем некоторые предметы из области медицины. Разумеется, не так обширно. Во всяком случае, студентов учат оказывать первую медицинскую помощь при несчастных случаях, накладывать повязки и тому подобное. Фармацевт, работающий на селе, разбирается в этом лучше, чем профессор академии. Ведь там, где нет врача, при несчастных случаях бегут именно в аптеку. Обычно я не сталкивалась с подобными случаями, как у пана Доброзлоцкого. Однако оказалось, и врач «скорой помощи» это подтвердил, что я все сделала правильно и, быть может, моя помощь спасла ювелиру жизнь.

— Перевязывая Доброзлоцкого, вы видели в комнате раненого этот молоток?

— Нет… Никакого молотка там не было.

— Но этот молоток вы видели раньше?

— По–моему, видела. Сейчас, сейчас… Я должна вспомнить. Да, когда мы возвращались с прогулки, какой–то молоток лежал на лестнице, но я не знаю, этот или другой. Пани Зофья Захвытович держала молоток в руках. Она потрясала им и говорила, что разбила бы голову своему мужу, если бы узнала, что Анджей ей изменяет.

— Она это говорила серьезно?

— Да нет, конечно, шутила! Мы вернулись с прекрасной прогулки и были в отличном настроении. Никто не мог предвидеть несчастья, которое вскоре нас настигло. За жизнь мужа пани Захвытович можно быть совершенно спокойным. Он совершенно порабощен своей супругой и находится у нее «под каблуком». Он вряд ли осмелится посмотреть на другую женщину. Скорее… — тут Роговичова оборвала фразу.

— Если я правильно понял вашу мысль, — вмешался полковник, — то скорее у пана Захвытовича был повод взяться за молоток. Не так ли?

Пани профессор усмехнулась.

— Я этого не говорила.

— Я видел в Закопане пани Захвытович. Впрочем, ее трудно было бы не заметить. Даже машины останавливаются, когда она идет по улице. Кто эти молодые люди, с которыми она всюду появляется?

— Какие–то местные жители. Я не знаю их имен.

— Прошу прощения, пан полковник, — вмешался милиционер, который как раз вошел в комнату, — вы говорите о той ненормальной, которая носит на палке плетеную корзинку, высокие голубые сапоги и рыбацкую шляпу?

— Именно так одевается пани Зося, — подтвердила Роговичова.

— Это местные ребята. Я их хорошо знаю. Один, Яцек Пацына, живет на Гурках, прекрасный лыжник. Бегает в «Старте». Второй, Хенек Шафляр, проводник из Фонда отдыха трудящихся. Оба они порядочные парни, удивляюсь, что они сопровождают эту бабенку. Все Закопане будет над ними смеяться. Когда мы ехали сюда, я видел, как они шли улицей к трамплину в сторону городка.

— Они были здесь, — пояснила пани Роговичова, — условились с пани Зосей вместе пойти на дансинг в «Ендрусь». Пани Зося, это было еще до несчастного случая, выражала неудовольствие от того, что они запаздывают. Они пришли перед самым вашим приездом, после того как раненого осмотрел врач.

— И так внезапно ушли?

— Редактор Бурский посоветовал им, чтобы они ушли до приезда милиции, если не хотят быть замешаны в этом деле.

— Бурский? Журналист из Варшавы? Автор криминальных повестей? И последней — «Преступление в Доме товаров»?

— Тот самый. Он живет в «Карлтоне» уже две недели.

— Что–то пан редактор слишком любезен и заботится, чтобы у нас не было слишком много работы. Надо поговорить с ним на эту тему. Но, возвращаясь к нашей беседе, вы больше не видели этого молотка?

— Пани Зося что–то с ним сделала. По–моему, принесла его в «Карлтон».

— Вспомните получше.

— Не помню. Я была очень взволнована.

— Чем? Ведь несчастный случай произошел только вечером?

— Это мои личные дела. Они не имеют ничего общего с тем, что произошло с паном Доброзлоцким.

— Вы видели его украшения?

— Да. Он показывал их нам всем сегодня после обеда. Старинные перстни, бриллиантовое колье с перстнем…

— Вы разбираетесь в драгоценностях? Вы знаете, сколько стоят эти камни?

— Разбираться не разбираюсь. У меня не было такой возможности. Я никогда не могла себе позволить покупку таких украшений. Но понимаю, что они очень дорогие. Пан Доброзлоцкий, впрочем, и не скрывал того, что это колье уникально. Он произнес нам по этому поводу целую лекцию.

— А как бы вы оценили стоимость драгоценностей?

— Откуда я знаю? Может быть, два миллиона злотых? А может, еще больше?

— Прошу вас, однако, напрячь память и вспомнить, где лежал этот молоток?

— Наверное, я не вспомню. Я уже два раза говорила вам, что не помню. Если бы знала, не стала бы окружать это тайной. А что, это так важно?

— Прошу вас, присмотритесь к этому молотку повнимательней. Вот тут, в самом начале рукоятки. Что вы видите?

— Два пятнышка, это, наверное, кровь?

— А здесь, на молотке?

— Волоски. Седые волоски. Такие были у пана Доброзлоцкого. Значит, этим молотком?..

— Да. Это орудие преступления. Я скажу вам, что мы нашли его на канапе в холле.

— Страшно. Это значит, что один… один из нас…

— Вот именно. Вы правильно поняли, что один из гостей пансионата решился на преступление. Вы подозреваете кого–нибудь?

— Нет. Никого! Я не могу в это поверить. Ведь там выбито стекло, а под балконом стоит лестница…

— Значит, по–вашему, преступник поднялся по приставной лестнице, выбил стекло, проник в комнату, оглушил молотком ювелира, забрал драгоценности, ушел тем же путем, а позднее был так любезен, что вошел в «Карлтон» и положил этот молоток на канапе?

Роговичова молчала.

— Расскажите нам, как обстояло дело за ужином. Кто первый встал из–за стола?

— Инженер Жарский. Он ушел раньше, чтобы отремонтировать телевизор.

— И потом пан Жарский все время был в салоне?

— Да. Он никуда не выходил. Мы слышали всякий писк и свист из телевизора. Сидя за столом, мы даже сомневались, что инженеру удастся исправить телевизор. Ведь он по образованию не электротехник, а механик. Работает на металлургическом заводе.

— Однако ему это удалось?

— Да. Но уже около девяти, за несколько минут до начала «Кобры».

— А кто следующий вышел из столовой?

— По–моему, пан Доброзлоцкий. Да, наверное. Он еще попросил пани Рузю принести ему наверх чай. Именно поэтому горничная нашла его лежащим на полу. Если бы не чай, его могли бы обнаружить только утром. Никто не заинтересовался бы его отсутствием, потому что ювелир редко вечерами спускался в салон. И он умер бы от потери крови. Этот чай спас ему жизнь.

— Вы больше не видели Доброзлоцкого? Разумеется, здорового?

— Нет. Не видела.

— А когда вы вышли из столовой?

— По–моему, сразу после ювелира. Нет, вначале пани Медзяновская, а потом я.

— Вы пошли в свою комнату?

— Да.

— И что вы там делали?

Мария Роговичова удивленно посмотрела на подпоручника, пожала плечами, но спокойно объяснила:

— Вначале я занималась своим гардеробом, потому что на ужин переоделась в другое платье, а потом читала.

— До самого выхода?

— До самого выхода.

— А вы не выходили из комнаты?

— Странный вопрос. Выходила один раз в ванную.

— Может быть, вы заметили кого–нибудь в коридоре?

— Нет, я никого не видела. — пани профессор заметно разозлилась. По выражению ее лица было видно, что эти мелкие вопросы она считает обычной придирчивостью милиции, которая «цепляется к порядочным людям».

Подпоручник, однако, не обращал внимание на недовольство Роговичовой и продолжал дальше:

— А инженер был тогда в салоне?

— Наверное, был.

— Вы его видели?

— Видела.

— Но ведь, проходя из вашей комнаты в ванную, невозможно увидеть телевизор. Аппарат стоит не против входа в салон, а несколько сбоку.

Пани профессор несколько опешила, но быстро нашла ответ.

— Когда я вышла из ванной, подошла к двери салона, потому что хотела спросить инженера, можно ли рассчитывать на сегодняшнюю «Кобру». Я видела, что пан Жарский стоит, нагнувшись над аппаратом, и что–то делает внутри.

— А что он ответил на ваш вопрос?

— Я его ни о чем не стала спрашивать. Увидела, что человек занят, и вернулась в комнату.

— А инженер вас заметил?

— Скорее, нет. Он был занят телевизором.

— Хорошо, — согласился Климчак, — перейдем теперь к другому. Минуту назад вы сказали, что после обеда были очень взволнованы. Можно узнать, чем? Видом украшений пана Доброзлоцкого?

— Вы шутите?

— Итак, что же вывело вас из равновесия?

— Это мое личное дело. Оно не имеет никакого отношения к краже. Я уже вам это сказала.

— К сожалению, я тоже должен вам объяснить, что для милиции, ведущей следствие по делу покушения на убийство и краже в несколько миллионов злотых, нет никаких личных дел. Тем более когда дает показания одна из подозреваемых.

— Вы утверждаете, что это я совершила нападение? Что за глупость!

— Это совершил один из вас. Может быть, вы, может, кто–либо другой, в этих обстоятельствах подозреваются все. Поэтому я повторяю вопрос: что вас так взволновало?

— Я отказываюсь отвечать.

— Это ваше право. Тогда поговорим о другом. У вас двое детей?

— Да.

— Оба находятся на вашем иждивении?

— Да.

— Они учатся?

— Дочка — студентка Медицинской академии.

— А сын? Неужели двадцатитрехлетний мужчина находится на содержании мамочки?

Роговичова покраснела и опустила глаза.

— У моего сына слабое здоровье, — ответила она, — он недавно вернулся из армии и долго болел. Теперь он ищет работу. Что–то для себя подходящее.

Подпоручник иронично усмехнулся.

— Я не знал, что в армию берут людей со слабым здоровьем. Аттестата у него тоже нет? Он был слишком слаб, чтобы учиться?

— Я протестую против таких методов ведения допроса. Это вас не касается!

— У вашего сына есть права на вождение автомобиля?

— Какое отношение к нашему делу имеет ваш вопрос?

— Вы сказали, что сын ищет для себя занятие. Водители автомобилей нужны постоянно. Как долго вы намерены содержать этого дармоеда?

— Прошу вас прекратить! — Мария Роговичова, бледная от злости и волнения, вскочила со стула.

— Сядьте, пожалуйста, — сухо сказал офицер. — Допрос не закончен. Вы признаетесь в покушении на убийство Мечислава Доброзлоцкого и в краже драгоценностей?

— Вы так разволновали меня, чтобы в конце концов задать этот вопрос? Вы рассчитывали на то, что замученная вами женщина признается в несовершенном преступлении? Я много слышала о методах такого рода, но не предполагала, однако, что мне самой придется с ними столкнуться. Но вам это не удастся. Я не убивала Доброзлоцкого и не брала драгоценности.

— Я не говорил об убийстве, а только о покушении на убийство. Значит, вы не признаетесь?

— Нет.

— А я скажу вам, как это было. Возвращаясь из ванной, вы увидели, что ювелир спускается по лестнице и направляется к телефонной кабине. Может быть, вы видели его, когда он шел в столовую, чтобы напомнить Рузе о чае. Тогда у вас возникла мысль о краже. Кинувшись наверх, вы увидели молоток, лежащий на канапе у входа. Вы схватили его и поднялись по лестнице. Ювелир вышел из комнаты ненадолго и, как вы и предполагали, не запер дверь на ключ. Вы встали за дверью внутри комнаты и ждали возвращения Доброзлоцкого. Он вошел в комнату и хотел включить свет. Вы нанесли ему удар молотком в то время, когда он стоял к вам спиной. Потом вы забрали драгоценности, а шкатулку выбросили с балкона, разбив при этом стекло. Сбегая вниз, вы подбросили молоток на канапе.

Слушая этот рассказ, Роговичова успокоилась. Только легкая дрожь пальцев рук, лежащих на столе, свидетельствовала о ее волнении. Когда она снова открыла рот, слова звучали медленно и спокойно.

— И какие у вас есть доказательства для подтверждения этой сказки? Я все же немного ориентируюсь в уголовном кодексе и знаю, что милиция должна доказать преступление.

— С одной стороны, доказательством являются ваши фальшивые показания. С другой — неожиданная потребность раздобыть большую сумму денег. Легче всего ее было раздобыть, поднявшись с молотком на второй этаж.

— Вам нужно писать криминальные романы, а не работать в милиции. Когда это я дала, как вы это назвали, фальшивые показания? И почему мне внезапно понадобились деньги?

— Сейчас я вам прочитаю, — подпоручник взял у сержанта протокол, быстро нашел нужный фрагмент разговора. — Прошу, вот дословно мои вопросы и ваши ответы. Вопрос: «Вы пошли в свою комнату?» Ответ: «Да». Вопрос: «Что вы там делали?» Ответ: «Сначала занималась своим гардеробом, потому что перед ужином переоделась в другое платье. Потом читала». Вопрос: «До самого выхода?» Ответ: «До самого выхода». Вопрос: «А вы не выходили из комнаты?» Ответ: «Странный вопрос. Вышла один раз в ванную». Мы верно запротоколировали ваши ответы?

— Да, я так сказала. В чем дело?

— Это не совпадает с правдой. У нас есть доказательства, что вы были на втором этаже, потом оттуда быстро сошли. Именно с драгоценностями, после того как оглушили ювелира молотком. Вас видели спускающуюся по лестнице.

— Да. Я припоминаю, что за несколько минут до девяти часов поднялась на балкон второго этажа. У меня немного болела голова, и я хотела подышать свежим воздухом, поэтому и вышла постоять на балкон. Разве я не имею права выйти на балкон?

— Но не каждый в это поверит. Темно, холодно, начинает накрапывать дождь, а кто–то в одиночестве мечтает на балконе. И это в то время, когда из своей комнаты этот человек может выйти на террасу, имеющую крышу. Неужели вы не могли придумать ничего более правдоподобного?

Лясота кашлянул, подпоручник обернулся и спросил:

— Пан полковник имеет какие–нибудь вопросы?

— Если коллега позволит… Я хотел бы, однако, сразу предупредить пани Роговичову, что нахожусь здесь неофициально, но подпоручник был так любезен, что позволил мне ассистировать при некоторых следственных мероприятиях. Поэтому вы можете вообще не разговаривать со мной и не отвечать на мои вопросы. Наш разговор мог бы иметь только наполовину официальный характер.

— Мне все равно, кто меня допрашивает. Я не чувствую за собой никакой вины. Прошу вас задавать вопросы. Все равно вы ничего не узнаете.

— Видите ли, пани, я старше, гораздо старше вас. У меня есть дети, и я знаю, что такое родительская любовь. Однако вы совершаете большую ошибку, пытаясь скрыть, что ваш сын принадлежит к числу паразитов, которые спокойно пользуются плодами материнских трудов и не испытывают по этому поводу никаких угрызений совести. Хотя они уже являются взрослыми, требуют от матерей, чтобы те их содержали и расплачивались за получаемые ими удовольствия. Вы не хотите об этом говорить и в результате оказываетесь в опасном положении. Дело очень важное, а против вас есть серьезные улики. И вместо того, чтобы выкручиваться, как ребенок, вам лучше сказать правду.

Мария Роговичова по–прежнему молчала.

— Мы знаем, что вам неожиданно потребовались деньги, — продолжал полковник, — если вы не найдете в ближайшее время сорока тысяч злотых, молодой человек отправится в тюрьму. Для нас, людей, постоянно имеющих дело с подобными вещами, все это достаточно просто. Мне кажется, что для вашего сына было бы лучше, если бы он получил урок сегодня за мелкое преступление, нежели если бы он попал в тюрьму за что–то более серьезное. Боюсь, что этот молодой человек ведет образ жизни, который в конце концов приведет его к серьезному конфликту с правом. Но я понимаю, что вы, как мать, все еще верите в своего сыночка и пытаетесь его спасти. Мы совершенно случайно нашли потерянное вами письмо от сына и знаем, что он требует сорок тысяч злотых для того, чтобы скрыть результаты дорожного происшествия. У нас также есть показания, как это сказал подпоручник, утверждающий, что около девяти часов вы спустилась по лестнице со второго этажа. Вы сами понимаете, что подобных улик коллеге Климчаку достаточно для вашего ареста, на что прокурор, разумеется, даст санкцию. Вас раздражает столь подробный допрос. Подпоручник просто хотел дать вам шанс.

— Если бы я совершила нападение на ювелира, позднее я не спешила бы к нему на помощь.

— Напротив. Именно подобная забота была бы вполне понятна, чтобы скрыть свою истинную роль в этом деле. Любому показалось бы странным, что единственный, более или менее сведущий в медицине человек в этом обществе не оказывает раненому никакой помощи.

— Клянусь, что я не пыталась его убить. Несмотря на мое тяжелое положение, о котором вы знаете, мне даже в голову не пришла мысль о поисках спасения в этих бриллиантах. Действительно, прочитав письмо сына, я задумалась, откуда взять деньги. Сумма очень большая, но в данном случае речь идет не только о сумме, но и о времени ее получения. Мое финансовое положение не самое лучшее, но и не такое уж плохое. У меня выходит научный труд. Я получу за него более десяти тысяч. Одновременно у меня есть заказы на статьи в специальные журналы как в нашей стране, так и за границей. Еще я провожу испытания нового вида антибиотиков — и за них тоже получу определенную сумму денег. Следовательно, я могла бы выбраться из затруднительного положения собственными силами, тем более что у меня имеются определенные сбережения, как говорится, «на черный день». Я не поколебалась бы воспользоваться всем этим, чтобы спасти сына. Это неправда, то, что вы о нем говорите. Он хороший мальчик. Может быть, немного легкомысленный, но, в сущности, неплохой. Это моя вина, что он не захотел учиться. Я не сумела как следует им руководить. А что касается работы, то он еще успеет наработаться в своей жизни. Пусть у него подольше продлится радостная, ничем не омраченная молодость.

Подпоручник хотел прервать эти наивные рассуждения взрослой и достаточно опытной женщины, но полковник дал ему знак молчать. Пани профессор, умеющая, наверняка, много требовать от своих студентов, не могла критически отнестись к собственному ребенку. И она продолжила:

— Это произошло перед началом Второй мировой войны. Я была тогда молодой девушкой, и у меня был жених. Наша большая любовь оборвалась с его мобилизацией. Во время войны жених попал в лагерь для военнопленных. Во время бомбардировки погибли мои родители, я осталась одна. Я получила работу в провинции как помощница в аптеке. Хотя я любила своего жениха, я не смогла его дождаться. Слишком трудно было в то тяжелое военное время оставаться совершенно одной, без семьи и без кого–то близкого. Я вышла замуж за аптекаря, у которого работала. Я уважала его, и была ему хорошей женой. Когда он умер в 1948 году, я старалась вырастить детей. Благодаря мужу я получила фармацевтическое образование. Потом передо мной появилась возможность научной карьеры. Я переехала в Белосток, закончила аспирантуру, написала диссертацию и в конце концов несколько лет назад получила кафедру. О моем бывшем женихе до меня доходили только случайные известия. Я слышала, что после войны он не вернулся в страну, а поселился в Англии. Там, вроде бы, женился. Случайно я встретила его здесь в пансионате. Он недавно вернулся в страну. У него есть жена, семья. Все обошлось без трагедий и разбитых сердец. Между нами возникла спокойная симпатия, основанная на взаимном уважении и старых воспоминаниях. Мы не афишировали наше знакомство. Нет, однако, ничего странного, что, получив это роковое письмо, я побежала к другу с просьбой о совете и помощи.

— Это пан Доброзлоцкий?

— Нет. Ежи Крабе.

— Вы были в его комнате?

— Да. Я пошла наверх минут через пятнадцать после ужина. Показала ему письмо и обрисовала свое положение. Пан Крабе обещал одолжить мне немного денег, чтобы я могла заплатить десять тысяч злотых отцу ребенка и уговорить его подождать остальную сумму. Пан Крабе посоветовал мне также поторговаться с этим человеком. В конце концов ему не будет никакой выгоды от того, что мой сын сядет в тюрьму. Когда он увидит наличные, будет более сговорчивым. Ежи обещал мне также, что займется разбитой машиной. У него есть приятель, у которого имеется авторемонтная мастерская. Возможно, машину удастся починить за меньшую сумму, чем оценивает приятель сына.

— Сомневаюсь, однако, — заметил полковник, — что десять тысяч злотых смогут покрыть все издержки. Если даже отец ребенка уступит, то все равно возьмет круглую сумму. Он ведь также отдает себе отчет, что держит в своих руках судьбу вашего сына.

— Я знаю, что этого не хватит, но это позволит мне выиграть время. Пан Крабе посоветовал мне обратиться в кассу взаимопомощи нашего союза. Он объяснил мне, что из этого источника я смогу получить еще десять тысяч. Я смогла бы выплачивать их по тысяче злотых ежемесячно. Тем временем подоспели бы причитающиеся мне гонорары. Пан Крабе завтра вечером возвращается в Варшаву и обещал мне, что на этой неделе отправится в Белосток.

— Пан Крабе живет в комнате, расположенной недалеко от комнаты ювелира. Вы не слышали ничего подозрительного в коридоре либо в соседнем помещении?

— Не помню. Хотя… Да. Несколько раз кто–то прошел по коридору. Пани Зося тоже не была одна в комнате. Мне показалось, что оттуда доносятся голоса и звуки открываемой балконной двери. Кто–то также ходил по балкону.

— Это были мужские шаги?

— Пожалуй, нет. Этот кто–то тихо прошел мимо балконной двери пана Крабе. Скорее всего, это была женщина, которая шла в мягкой обуви. Но шторы были задернуты, и я никого не видела.

Я даже испугалась, что кто–то увидит меня у Ежи. Пансионат всегда является рассадником всевозможных сплетен на тему «кто с кем». Я предпочла бы этого избежать. Я была очень довольна, что портьеры опушены, и не собиралась интересоваться, кто там ходит по балкону. Я тоже постаралась выйти бесшумно, чтобы меня никто не заметил.

Пани Мария Роговичова замолчала. Только красные пятна на скулах свидетельствовали о том. что эта исповедь была для нее нелегка. Подпоручник вопросительно посмотрел на полковника.

— Если бы вы с самого начала сказали правду, мы не потеряли бы столько времени. — заметил полковник. — Вы можете пойти в свою комнату, но вам нельзя, как и остальным жителям, покидать виллу. Прошу вас внимательно прочитать протокол, подписать на каждой странице, возможно, там имеются какие–либо ошибки или неточности.

Пани профессор быстро пробежала глазами исписанные листки, подписала их и вышла из столовой.

— Можно было бы ее арестовать. — сказал подпоручник. — я совсем не уверен, что мы услышали правду.

— Она сказала правду, — добавил полковник, — но всю ли правду. не умолчала ли о чем–либо? Не вижу, однако, необходимости задержать ее. Ваше решение отпустить ее нахожу совершенно правильным. Это не она совершила нападение на Доброзлоцкого.

— Но улики говорят против нее. Существует также мотив преступления. Была у нее и возможность его совершить: возвращаясь от Крабе, она могла зайти к ювелиру.

— Да, все это говорит против нее, кроме одной важной детали,

— Какой? — спросил подпоручник.

— Вы забываете о лестнице, прислоненной к балкону. Роговичова не могла этого сделать. Если мы разгадаем загадку: кто и когда принес лестницу, то найдем преступника.