Время тянулось невероятно медленно. Радищев никуда не выходил от себя. Наступила ночь. В доме спали только дети. Однако ночь прошла благополучно.

На следующий день Александр Николаевич на службу не пошел. Сидел в кабинете, бродил по дому. Посидел в детской, послушал, как сын Николенька под руководством учителя усваивал правила российского стихосложения и нараспев читал строки ломоносовской оды. В гостиной поговорил с младшей свояченицей Дарьей Васильевной об узоре, который она вышивала. Петр доложил, что приказание выполнено, всю ночь плита не затухала.

Радищев вернулся в кабинет. Он заметил завалившуюся под кресло и не выметенную при уборке бумажку. Поднял. Это были заметки о проекте нового таможенного устава. После волнений пережитой ночи, положившей невидимую, но решительную грань, эта бумажка воспринималась им как ненужное и странное послание из прошедшей жизни.

Машинально перечитав заметки несколько раз, он обратил внимание на шероховатость стиля, стал править, внутренне улыбаясь своему бесцельному занятию, но мало–помалу увлекся, потом достал из ящика лист чистой бумаги…

Незамеченный, подошел вечер. Александр Николаевич почувствовал его только по изменившемуся вдруг в комнате свету, ставшему красным от закатного солнца.

Он распрямился, откинувшись на спинку, потянулся, взглянул на часы: «Ого, как поздно — без четверти девять». В окно с улицы послышался цокот копыт и стук колес по мощеной мостовой.

Радищев подошел к окну, посмотрел на краснеющие вершины темных лип, опустил глаза на улицу.

К воротам подъезжала тяжелая закрытая карета. За ней, сдерживая огромных, сильных лошадей, скакали верхами майор, сержант и четверо солдат конной гвардии.