Радищева всегда поражала способность человека не замечать совершенно очевидных вещей, не видеть того, что находится прямо перед глазами.

Более того, однажды он убедился, что и сам не является исключением.

Несчетное число раз он наблюдал закат, восхищался его красотою. Из физики знал, что солнечный свет состоит из спектральных цветов, и все же закатное солнце всегда виделось ему одноцветно–багровым или пурпурным.

Одним вечером рядом случился художник.

— Какой сегодня чудесный зеленый свет в солнце! — восторгался художник.

— Зеленый? В солнце? — удивился Радищев.

— В солнце. Вон, видите — оранжевый, желтый, зеленый. Спектр.

И Александр Николаевич увидел, удивляясь тому, как он не видел этого прежде, и тому, что достаточно было художнику показать, и он словно прозрел.

Видят то, на что указывают. Учитель, начальник, нужда, собственная пытливость. Без этих указчиков человек упирается в предмет носом и не видит его.

Роковая слепота!

Как слепы российские дворяне, взирающие на рабство! Противоестественность его так очевидна, но тем не менее ее не видят.

Не видят и того, что рабский труд им просто не выгоден. Для крепостного крестьянина господская нива — чужая, плоды с нее ему не принадлежат, поэтому и работает он на ней оплошно, лениво, скрива–накосо; запустеет она — и черт с ней! Совсем по–другому обрабатывается свой клочок.

Не видят дворяне и того, что порабощение ими себе подобных им же, дворянам, несет гибель.

Раздумывая об этом, Радищев писал:

«Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности… Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наши, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства развивается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования… Опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец, или любитель человечества, возникши на пробуждение несчастных, ускорит его мах».

А ведь этого можно избежать. И нужно только одно — освободить крестьян.

Почему он, Радищев, понимает это, а другие — нет?

Может быть, как было с зеленым светом в солнечных лучах, не видят просто потому, что никто не указал пальцем и не сказал: «Смотрите!»?

Александр Николаевич перебирал и перечитывал свои бумаги. В них как бы отпечаталась год за годом жизнь его ума и сердца.

Картина распродажи крепостных… Это записано в восемьдесят пятом году, когда читал Рейналя — книгу о колонизации Индии.

Историю о том, как двадцать человек чуть не погибли на тонущей лодке только потому, что солдат не посмел разбудить отдыхающего офицера, рассказал ему Челищев.

Критическое изображение монарха и нравов, царящих при дворе, — беседы с Воронцовым.

Рекрутский набор — воспоминания аудиторских лет.

Начало статьи о Ломоносове…

Большая поэма — ода «Вольность»:

Разложенные по столу разнообразные сочинения представлялись страницами какого–то журнала, заставляющего вспомнить о журналах Николая Ивановича Новикова — «Трутне», «Пустомеле», «Живописце», но не похожего на них. Новые времена — новые песни.

Мысль об издании своих сочинений в виде журнала овладела Радищевым. Чем больше он думал об этом, тем сильнее уверовал в необходимость этого шага.

Радищев взял отпуск и поехал в Москву, к Новикову.