В передней Петр, снимая с Радищева плащ, приглушенным голосом сказал:

— Гость к нам, Александр Николаевич. — И еще тише добавил: — Из Аблязова…

Радищев почувствовал, как по всему телу пробежал холодок, все мышцы напряглись, ноги стали как чужие, как в том кошмарном сне — ни ступить, ни двинуть, на лбу выступили капли холодного пота.

— Что? — прерывистым свистящим шепотом спросил он.

— Все хорошо… хорошо, Александр Николаевич… — быстро и так же шепотом ответил Петр. — Все, слава богу, живы. — Петр запер за Радищевым дверь.

При тусклом коптящем огоньке дешевой стеариновой свечки, освещавшей переднюю, Радищев различил темную человеческую фигуру.

— Здравствуй, барин, — хрипло сказал человек.

— Здравствуй.

Радищев перебирал в памяти всех знакомых аблязовских мужиков и не мог вспомнить этого человека, хотя голос казался очень знакомым.

— Не признаешь?

— Михей Овчинников!

— Я, Александр Николаевич.

— Ты был в Аблязове? Видел батюшку с матушкой? Ну, говори скорее!

— Видел я своими глазами только одного братца твоего младшего — Иосафа, про остальных слыхал от твоего дядьки Сумы. Передавал он тебе поклон.

— Ну, ну!

— Сума сказывал, как только услыхали они в Аблязове, что мы подходим…

— Кто мы?

— Государь Петр Федорович. Так, значит, господа — батюшка твой Николай Афанасьевич с матушкой Феклой Степановной да с зятем и старшей сестрицей — укрылись в лесу, а малых детей — это я уж потом узнал — взяли в свои дома снохи Сумы.

— Как же ты узнал, что батюшка с матушкой в лесу укрываются?

— Спервоначалу–то стали мы мужиков ваших спрашивать: «Где господа ваши? Чего не бьете государю батюшке челом на обиды от них?» Мужики, как один, отвечают: «Уехали господа, не ведаем куда. А обиды никакой мы от них не видали». Доложили мы государю про мужицкие слова, он плюнул и говорит: «Черт с ними, дураками. Ищите сами господ, небось в копне какой–нибудь сидят». Искали, выспрашивали — не нашли. А мне все же подозрительны показались мужицкие отговорки. Решил я разузнать все и стал расспрашивать обиняками мужичков про их житье–бытье. Вокруг–то все стоном стонут, как заведешь разговор про мужицкую жизнь, а тут не жалуются. «У нас, говорят, даже девки из казенных деревень за наших парней своей охотой идут. У нас помещик добрый, нечего бога гневить». За чудо это мне показалось. Спрашиваю: «Как зовут вашего барина?» — «Радищев», — отвечают. «Не родня ли вашего барина в Петербурге служит, Александр Николаевич Радищев?» — спрашиваю. Я ведь тогда в полку расспросил про твое, барин, имя. «Сынок его родной старший», — отвечают. «Ну, если отец такой же, как сын, значит, хороший человек», — говорю. «Откуда знаешь его?» — спрашивают. Рассказал им, как по твоей милости от каторги спасся. После этого разговор у нас пошел другой. Я поклялся, что не донесу, и Сума открыл, что родители твои в лесах спасаются. Места точно не открыл, да я и не допытывался. А братца молодшенького указал: бегает по двору здоровенький, чумазый (его нарочно сажей мазали, чтобы по белому лицу в нем не узнали барича). Так что, Александр Николаевич, живы–здоровы твои.

— Спасибо за добрые вести. Чем отблагодарить тебя?

— Чего тут благодарить… Я свой должок плачу. Мы добро помним. Вон мужики ваши, аблязовские… Они, я скажу, правильно сделали, что спрятали твоего папашу. Казачки бы его запросто под горячую руку могли убить: дворянской крови много пролили, еще одного прикончить — плевое дело. А потом разобрались бы — ах, ах! — да поздно. Ты, Александр Николаевич, за сродственников не тревожься, дело утихомирится, выйдут из лесу — никто их не тронет. Таких–то господ и государь наш Петр Федорович пожалует. Глядишь, в министры какие назначит.

— Не царь он, — сказал Радищев, — а простой казак с Дону по имени Емельян Пугачев.

— Царь, император, — убежденно сказал Овчинников и шепотом добавил: — У меня указ именной его имеется.

Радищев слегка усмехнулся.

— Не веришь, Александр Николаевич? Могу показать.

— Покажи.

Мужик огляделся, посмотрел на стулья, сел на пол, развязал оборы правого лаптя, принялся разматывать онучу.

— Указы–то эти императорские она велела отбирать, а у кого найдут, тех казнить. Вот и приходится хоронить от злого глаза…

Указ оказался листом потертой рыхлой бумаги, которая в канцеляриях идет на черновые, и был написан малограмотными каракулями со множеством завитушек в прописных буквах. Видно, не раз был он читан и перечитан.

— Почитай, почитай, — приговаривал Овчинников. — Настоящий императорский указ, и написан, глянь, с какой красотою, не то что ее указы.

Радищев бросил взгляд на первые строки.

— Странный титул.

— Чего?

— Царь тут именуется не так, как положено.

— Нашему государю так положено, — сказал мужик. — Правильный титул. «Я, великий государь, явившийся из тайного места, прощающий народ во всех винах, делатель благодеяний, милостивый, мягкосердечный российский царь — император Петр Федорович, во всем свете вольных, в усердии чистых, и разного звания народов самодержатель и прочая, и прочая, и прочая».

Радищеву заслушался. Мужик произносил этот фантастический, наивный титул, сочинение какого–нибудь полуграмотного писаря из отслуживших солдат, истово, как молитву.

— Стерто тут , — сказал Радищев. — Не разберу, что написано.

— Потерлось маленько, — согласился мужик, — только все равно буквы видать. Написано тут вот что: «На сем свете живущему в городах и крепостях мне подданному благодетельному и продерзательному народу с домашними, то есть детьми и женами, объявляется — они мои указы во всех сторонах, как–то: на всех дорогах, местах, деревнях, на перекрестках и улицах, публикуются». Далее–то идет самое главное, о милостях его к народу. Читай–ка, тут повиднее. «Ныне я вас…»

— «Ныне я вас , — продолжал Радищев, — во–первых даже до последка землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебами, законами, пашнями, денежным жалованьем, свинцом и порохом пожаловал по жизнь вашу… Всех вас, пребывающих на свете, освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно».

— «Освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно», — важно и торжественно повторил мужик.

«Сей мой указ, — читал Радищев, — писан и скреплен по исходе сентября месяца во вторник, то есть в Покров. Доброжелатель, тысячью великий и высокий; един великий император государь Петр Федорович Третий руку приложил»;

Радищев вернул указ Овчинникову и сказал:

— Нынче получены в штабе известия, что войско пугачевское разбито Михельсоном недалеко от Царицына, самого Пугачева пленили…

— Спаси его, господи… — Овчинников перекрестился. — Беда–то какая…

— Мятежников хватают и казнят повсюду. Оставайся, Михей, у меня, люди не выдадут. На меня можешь положиться.

Мужик отрицательно покачал головой.

— Как же мне свою жизнь спасать, когда там товарищи помирают? Вместе гуляли, вместе и ответ держать.

— Но тебя же Пугачев обманом увлек, ты думал, что он законный царь.

— Тут уж вольному воля: хочешь верь, хочешь нет. С самого начала трезвонили, что он не царь, а казак из станицы Зимовейской Емелька Пугачев. Только нынче не в нем дело. Помирать все равно когда–никогда придется, никого смерть не помилует. Ты сам посуди — ну проживу я еще двадцать или даже сто годов, а потом все равно перейду в вечное царствие. Где нет ни печали, ни воздыхания. Приду, а там товарищи, которых я в трудную минуту покинул. Как же я им в глаза посмотрю? И что же мне этот стыд всю жизнь вечную терпеть? Да лучше удавиться. Спасибо тебе, Александр Николаевич, за ласку, только остаться не могу.

Радищев его больше не уговаривал.

Уходя, Михей оставил Радищеву на память о себе указ «милостивого и мягкосердечного» государя Петра Федоровича…