Возвращаясь домой после нескольких лет отсутствия, разумом, конечно, понимаешь, что за эти годы многое там изменилось, но сердце все же надеется застать все по–прежнему, и нетерпеливый взгляд невольно прежде всего отмечает черты сходства.
Когда в шестьдесят шестом году юные российские недоросли ехали в Лейпциг учиться, тоже была осень. Ясные, солнечные дни сменялись ненастьем, начинались заморозки, в холодном упругом воздухе плавно летели редкие снежинки, и желтые березы светились на солнце ярко, как золотые церковные купола.
И сейчас, спустя пять лет, в долгие дни пути из Лейпцига в Россию так же сияло солнце, горели березы, шли дожди, и задумчивые снежинки опускались в подставленную ладонь. И все было таким же, как тогда…
К Петербургу подъехали под вечер. Кружил снег. Сдуваемый ветром с перекрестков и середины улиц, он собирался в тощие длинные полосы вдоль тротуара, у домов и заборов, распластывался белыми языками у фонарей, будок — по всем мало–мальски защищенным от ветра уголкам.
И Радищев, и Кутузов, и Рубановский могли бы легко найти приют у кого–нибудь из родственников, которых у каждого немало имелось в столице. Заявиться к родне нежданно–негаданно считалось в порядке вещей, но молодым людям казалось просто невозможным вот так, сразу расстаться и разъехаться по разным домам.
Кучер уже трижды спрашивал, куда ехать, и, получив весьма неопределенное указание ехать вперед, с недовольным ворчанием залезал обратно на козлы.
— Господа, что же будем делать? — неуверенно проговорил Андрей Рубановский.
— Уж не знаю, — протянул Алексей Кутузов.
— Что, если нам остановиться на постоялом дворе? — сказал Радищев. — А завтра подыщем квартиру, как хотели.
В Лейпциге училось десять человек русских студентов, верное товарищество. Но троих — Радищева, Кутузова и Рубановского — связывала такая сердечная дружба, что еще в Лейпциге они решили никогда не расставаться и, возвратясь на родину, поселиться жить в одном доме.
— Это мысль! — проговорил Андрей Рубановский.
— На постоялый двор! — подхватил Кутузов. — На постоялый!
Странное ощущение владело этой ночью Радищевым: приехал домой, а ночует на постоялом, словно завтра снова в путь.
Радищев лежал на спине, смотрел на темное окно. Завтра… Что–то ожидает их завтра?..
Не спалось.
В соседней комнате играли в карты.
— Ваша бита.
— Как же так?
— А так. Считайте. Желаете еще?
Из трактира доносился гул, сквозь который прорывался пьяный женский голос, резкий и визгливый:
Ах, на то ль я в свет родилась
И на то ль в нем пребывала,
Чтоб я в первый раз влюбилась
И без пользы воздыхала!
— Опять бита.
— Ставлю лошадей!
— Мне лошади ненадобны.
— Человека!
— Вашего лакея?
— Да.
— Согласен.
…Чтоб я в первый раз влюбилась
И без пользы воздыхала–а…
Последний год в Лейпциге друзья только и говорили о России. Мечтали, как они, изучившие древние и новые кодексы, преобразуют несовершенные и запутанные российские законы и осчастливят отечество новым, совершенным, справедливым и человеколюбивым законодательством.
Конечно, им будут противодействовать всякие низкие интриганы, погрязшие во взяточничестве, жестокости и невежестве. Но ведь есть же в России и другие люди! Те, кто уже ополчился против зла.
Проезжая через Лейпциг в Италию, молодой граф Орлов оставил им номера сатирического журнала «Трутень», издаваемого в Петербурге отставным поручиком Николаем Ивановичем Новиковым, и тетрадь нигде не печатанных стихотворений титулярного советника Дениса Ивановича Фонвизина. Граф рассказывал, с какой охотой читают в России произведения этих писателей и что многие просвещенные россияне, даже некоторые вельможи, разделяют их негодование против рабства, канцелярского крючкотворства, лихоимства и прочих пороков государственного устройства России.
Радищев, Кутузов, Рубановский тогда же стали горячими поклонниками Новикова и Фонвизина. Фонвизинскую басню про лисицу–кознодея и его «Послание к слугам» они вытвердили наизусть. А первые строки «Послания»:
Скажи, Шумилов, мне; «а что сей создан свет?
И как мне в оном жить, подай ты мне совет —
превратились у них в поговорку. По многу раз на дню слышалось: «Скажи, Радищев, мне: на что сей создан свет?» или «Скажи, Кутузов, мне…» А так как фамилия Рубановского не укладывалась в размер, стих пришлось немного переделать: «Скажи мне, друг Андрей…»
Новиков, Фонвизин… Ведь они живут в Петербурге… Может быть, теперь посчастливится познакомиться с ними…
…И как мне в оном жить, подай ты мне совет…
На следующий день друзья сняли во Второй Адмиралтейской части у мещанина квартирку в три комнаты. Рубановский занял отдельную комнату, а Радищев с Кутузовым поселились в одной, как прожили все годы ученья.