Старая, заляпанная дорожной грязью карета с привязанными на крыше чемоданами подъехала к посту на границе Курляндии с Россией и остановилась перед опущенным шлагбаумом.

Из полосатой будки вышел немецкий офицер с короткой трубкой во рту. Он не успел подойти к карете, как дверца распахнулась, и на дорогу выпрыгнули трое молодых людей в стареньких, кое–где даже залатанных суконных полукафтанах.

Офицер, попыхивая трубкой, презрительно скривился: «Голь перекатная».

Но, развернув бумаги, которые предъявили молодые люди, офицер вынул трубку изо рта.

Из документов явствовало, что проезжающие вовсе не голь, а русские дворяне, пажи ее императорского величества императрицы российской Екатерины II — Алексей Кутузов, Андрей Рубановский и Александр Радищев, которые в 1766 году именным указом были отправлены в Лейпциг для обучения наукам и ныне, после пяти лет учения, возвращаются на родину для продолжения службы.

Офицер вернул документы.

— Тесновато вам тут, господа, — сказал он, обращаясь к стоявшему ближе всех к нему Алексею Кутузову.

Тот смутился и покраснел.

— Зато вместе веселее, — быстро ответил стройный и подтянутый юноша Александр Радищев.

Опытный глаз офицера сразу определил в нем хорошего фехтовальщика.

Молодые люди засмеялись и принялись подталкивать друг друга, как расшалившиеся школьники.

На хмуром лице караульного офицера изобразилось какое–то подобие улыбки.

— Желаю счастливого пути, господа.

Миновав границу, молодые люди вдруг притихли, глядя в открытые окна кареты.

Дорога шла по холму, с которого открывался широкий вид.

Стоял теплый тихий денек, какие иногда выпадают в конце октября. Вокруг раскинулись желто–серые выжатые поля. Чернел густым прутьем уже облетевший осинничек. Тихое солнце на бледном, белесом небе с какой–то снисходительной жалостливой лаской освещало по–осеннему темные дали и притулившуюся вдалеке к болоту грязную, бедную деревеньку с черными гнилыми крышами.

Возможно, все это не так уж отличалось от курляндских полей и курляндских хуторов, мимо которых они проезжали час назад.

Но то была Курляндия, а это — Россия.

И деревня, и поля, и леса, и даже самые земля и небо вдруг стали совсем иными.

— Вот перед нами пределы нашего дорогого отечества, — первым нарушив молчание, торжественно проговорил Радищев. — Мы возвращаемся в него, вкусив науки и знаний. Ныне наступает время не словами, а делами показать, что для пользы его мы готовы пожертвовать всем и даже самою жизнью…

Дорога свернула в сторону, и деревня с горизонта приблизилась к дороге.

— Первое российское селение, — сказал Радищев. — Давайте, друзья, свернем — посмотрим, чем встречает нас Россия.

Алексей Кутузов поморщился.

— Грязь–то какая… Завязнем еще.

— Если и завязнем, то в родимой грязи, — заметил белокурый длинный Андрей Рубановский. — Кликнем мужиков, вытащат.

— Значит, едем, — заключил Радищев.

Кучер свернул на проселок.

Деревня казалась вымершей.

Над трубами не курились дымки. Из–под нависших растрепанных соломенных крыш угрюмо глядели маленькие окошки, кое–где затянутые пузырем, а по большей части просто чернеющие отверстиями.

Полуобвалившиеся плетни отгораживали один пустой двор от другого.

Ржавая болотная грязь, разлившаяся во всю ширину улицы, но сейчас схваченная легким ледком, подступала к разбитым завалинкам.

Только на верхнем конце, где было посуше, трое босоногих мальчишек в какой–то серой рвани, споря и гомоня, играли в бабки.

Они были так поглощены своей игрой, что не заметили подъехавшей кареты.

— Эй! Поди сюда! — крикнул кучер.

Мальчишки на мгновение замерли, потом, подхватив полы кафтанов, прямо по лужам, разбивая лед голыми пятками, бросились врассыпную.

— Барин! Барин едет! Барин!

Кучер поднялся на козлах и закричал им вслед:

— Да не ваш это барин! Эти господа добрые! Идите сюда, они вам денег дадут!

Мальчишки остановились, потом, поглядывая исподлобья на вышедших из кареты господ и прячась друг за друга, нехотя приблизились.

Андрей Рубановский, пошарив в кармане, оделил их медными полушками.

— Есть кто–нибудь в деревне? — спросил он.

— Не–е, все в поле, — ответил один мальчишка.

— И не все, — возразил другой. — Михей нынче дома, крышу в овине латает.

— Где он, этот Михей? — спросил Рубановский.

Из двора, который на вид казался справнее других, вышел молодой мужик.

Угрюмо глядя на приезжих, он неторопливо стянул, с головы бесформенную шапку, открыв высокий выпуклый лоб.

Этот лоб поразил Радищева. Он сразу вызвал в памяти известный античный бюст Сократа. Схожесть усугублялась еще тем, что у мужика, как и в скульптурном портрете древнегреческого философа, правая бровь была выше левой, словно поднятая в постоянном удивлении.

— Тебя зовут Михеем? — спросил Рубановский.

— Михеем, ваша милость.

— Отчего у вас в деревне пусто?

— В поле мужички, ваша милость.

— Да ведь страда давно кончилась!

— На барском поле кончилась, на мужицком только началась. У нашего барина обычай таков: как поспеет хлеб, сперва его, боярский, убираем. «А со своим–то, — изволит говорить, — вы и опосля успеете». «Опосля» да «опосля», так и до морозов дотянет. Тут, уж конечно, мужички всей деревней работают от зари дотемна. А коли ночь лунная, то и ее прихватываем.

— Ну ничего, завтра воскресенье — отдохнете.

Михей махнул рукой и усмехнулся:

— И–и, родимый, кабы нашему брату по праздникам праздновать, так некогда и работать было бы! Ведь мы не господа, чтобы гулять…