Зал–фонарь в доме Бецкого, на Никольской улице в Москве. Высокие, от полу до потолка, окна, несколько диванов и кресел, столик, вазы с цветами и фруктами.
Екатерина II, Дашкова, Бецкой, Придворный кавалер.
Екатерина II и Дашкова стоят у окна, из–за шторы глядя на улицу; остальные стоят позади них в некотором отдалении.
Слышен приглушенный шум маскарада.
Екатерина II, выступив из–за шторы, подходит вплотную к окну, и тотчас же с улицы раздаются громкие приветственные крики:
— Государыне императрице Екатерине Второй–ура!
— Ура! Ура!
— Слава!
— Матушка государыня!
— Ура–а!
Екатерина II, подняв руку, легким величественным кивком отвечает на приветствия и отходит от окна.
Екатерина II. Просто невозможно показаться народу.
Дашкова. Народ вас любит. Все благодарны вам за то, что вы избавили Россию от разрушения империи, от гибели нажитой славы и от нового иноземного ига. Может быть, даже тягчайшего, нежели татарское. Ваше императорское величество, некоторые сенаторы сочли за нужное внести в Сенат предложение от имени российского народа торжественно преподнести вам титул и именование Матери отечества, как в свое время Петру Великому был присвоен титул Отца отечества..
Екатерина II. Мне очень лестна такая любовь народа, но… Но, думается мне, что сей проект еще рано предлагать, потому что в свете могут истолковать его за тщеславие. (Улыбнувшись Дашковой и Бецкому.) А господ сенаторов за их усердие благодарю. (Усаживаясь на диван.) Что же мы увидим следующим номером маскарада?
Бецкой (заглянув в книжечку). Следующая фигура называется «Превратный свет», то есть мир, в котором все наоборот, чем должно быть. Федор Григорьевич для изображения ее придумал такие группы: четверо идут задом; лакеи везут открытую карету, в коей посажена лошадь; люлька, в коей спеленан старик, и при нем кормящий его мальчик; химера, кою рисуют четыре дурных маляра. Между прочим, маска для химеры сделана самим Федором Григорьевичем, и, должен сказать, весьма преискусно.
Екатерина II. Искусство Волкова мне ведомо издавна. Я его приметила еще в старом театре. Он достоин всяких похвал.
Бецкой. Во время вояжа по заграничным странам я имел счастье посетить лучшие театры Европы, видел игру лучших актеров, и, должен сказать, Федор Григорьевич не уступит величайшим талантам. Посему ставлю российский театр ежели не вровень, к примеру, с французским, то весьма приближающимся к нему.
Екатерина II. Театр всегда есть верное мерило просвещения и духа времени.
Дашкова. Ныне, можно надеяться, наступит полный расцвет российского театра. То покровительство, которое теперь имеет Волков, первый залог этого. В нынешнем маскараде он показал себя в полном великолепии.
Екатерина II. Да, просто не знаешь, чему дивиться: великолепию групп и костюмов или остроумию их. Ну, а каким хором сопровождается фигура «Превратного света»? (Протягивает книжечку Придворному кавалеру) Прочтите, пожалуйста.
Придворный кавалер (неестественным от смущения, застоявшимся голосом).
«Прилетела на берег синица
Из–за полночного моря,
Из–за холодна океяна.
Спрашивали гостейку приезжу,
За морем какие обряды.
Гостья приезжа отвечала:
«Все там превратно на свете…»
Екатерина II (смотрит на Придворного кавалера ободряюще). Ну, что же за морем чудного? Что не как у нас?
Придворный кавалер.
«Воеводы за морем правдивы;
Дьяки там цугами не ездят,
Дьячихи алмазов не носят,
Дьячата гостинцев не просят,
За нос там судей писцы не водят.
Сахар подьячий покупает.
За морем подьячие честны,
За морем писать они умеют.
«Завтрем» там истца не питают.
За морем почетные люди
Шеи назад не загибают,
Люди от них не погибают.
Со крестьян там кожи не сдирают,
Деревень на карты там не ставят,
За морем людьми не торгуют.
Лести за морем не слышно,
Подлости за морем не видно.
Ложь там — велико беззаконье.
За морем нет тунеядцев.
Все люди за морем трудятся,
Все там отечеству служат;
Лучше работящий там крестьянин,
Нежель господин тунеядец;
Лучше нерасчесаны кудри,
Нежель парик на болване…»
Екатерина II (прерывая чтение). Неужели это только за морем, а у нас все наоборот? Не поверю. Это конец хору?
Придворный кавалер. Нет, тут еще есть.
«Вздору там ораторы не мелют;
Стихотворцы вирши не кропают;
Мысли у писателей там ясны,
Речи у слагателей согласны…»
Екатерина II. Вот это справедливое замечание: У нас–то стихотворцы кропают слишком много вздорных виршей. (Оборачивается к Бецкому.) Однако, Иван Иванович, что там, на улице?
Бецкой. Сейчас как раз проносят знак «Превратного света»: летающие четвероногие звери и перевернутое бородой вверх человеческое лицо.
Екатерина II. А что будет далее?
Бецкой. Далее — Мотовство, Бедность, Картежники, Колесница развращенной Венеры, Скупость…
Екатерина II. Опять сатира! (Берет книжечку и смотрит обложку.) Маскарад называется «Торжествующая Минерва»; сочинитель обещал, что в нем изъявится гнусность пороков и слава добродетели. Но мы вот уже два часа наблюдаем одни лишь пороки. О добродетели же нет и помину. Не слишком ли много пороков, даже для предшествующего царствования?
Бецкой. Увы, в мире больше пороков, чем добродетелей.
Екатерина II. Сожалею, что при составлении проекта маскарада послушалась совета полностью положиться на Волкова и не поручила никому надзирать за этим. Тогда, думаю, мы не скучали бы, вынужденные наблюдать это бесконечное шествие гнусности. Это ли изображение современного общества?
Бецкой низко склоняет голову.
Екатерина II подходит к окну и, глядя на проходящую по улице процессию, говорит, ни к кому не обращаясь.
Екатерина II. Театр — школа народная, и она должна быть непременно под моим надзором; я старший учитель в этой школе, и за нравы народа перед богом отвечаю я.