Позволь мне задать вопрос, — говорит Кобб.
Позволяю. Спрашивай, хотя не обещаю, что ответ тебе понравится.
Что тебе здесь нужно? Татуин — большая куча песка. Воды почти нет. Здесь жарко и сухо, как во рту у покойника. Почему бы не оставить планету в покое? Почему бы не оставить в покое ее народ?
Лорган втягивает кривым носом воздух, вдыхая пропитанный потом маслянистый запах этого человека, столь же отвратительный, как и у всех вольноградцев.
Если хочешь знать, хатты считали эту планету жизненно важной по причинам, которые не горю желанием понимать. Я знаю лишь, что на Татуине имеются ресурсы — дилариевое масло, оксалат силикакса. Но самый важный ресурс — его так называемый народ. Здесь на протяжении поколений обитает часть лучших рабских династий Галактики, и мы не намерены сокращать их поголовье, — последняя фраза звучит как колкость в адрес Вэнса. — Сегодня тебе не повезло, и скоро весь этот народ вновь окажется в цепях. И ты тоже. Твое время на свободе подошло к концу.
Если чье-то время и подошло к концу, то вовсе не мое, — отвечает Вэнс. — Вот увидишь.
Лорган подумывает вновь дать ему надлежащий от- вет, но какой смысл? Не важно. Он захватил город и взял в плен человека в маске. «Красный ключ» преуспевает Как здесь, так и по всей Галактике.
Осталось сделать только одно.
~ Удивительно, что ты думал, будто твоя уловка удаст- Ся> — продолжает Лорган. — Вот уж действительно — то, что в твоих руках детеныш хатта, вовсе не означает, что ты можешь посадить его на трон и править Татуином. В этом ведь и была твоя задумка? Ты вовсе не хочешь свободы для народа. Ты, как и я, рассматриваешь эту планету в качестве ресурса. Вот только для меня ты тоже ресурс. А теперь я заберу этого детеныша и продам его обратно хат- там. Но ты к тому времени уже будешь мертв.
Он поднимает палец, и вперед выступают еще двое разбойников — кривошеий иторианец Воммб и широкоплечая мужеподобная женщина Трейнесс. Они тащат драный красный брезент, внутри которого корчится и пищит пытающийся вырваться слизняк. За ними на цепи идет пузатый мужчина в длинном кожаном капюшоне, голое тело которого покрыто каким-то отвратительным жиром. «Хаттская слизь», — думает Мовеллан.
Он подает очередной знак, и его прихвостни разворачивают брезент, из которого выкатывается совсем юный детеныш хатта. Он размахивает маленькими ручонками, разевая огромный рот и крича от боли и страха. Человек в капюшоне спешит к нему, успокаивая и поглаживая склизкий лоб.
Тихо, тихо, — говорит дрессировщик. — Все будет хорошо, — нараспев добавляет он. — Все будет хорошо, малыш Борго.
Борго. Они даже дали этой твари имя.
Мовеллан в последний раз смотрит на Вэнса.
Хатт наш, — говорит он. — И все здешние жители станут рабами. Ты выбрал не ту дюну, чтобы умереть.
Как и ты, — отвечает Кобб сквозь окровавленные зубы.
Шериф и дрессировщик переглядываются. Вэнс слегка кивает и подмигивает. Дрессировщик кивает в ответ и начинает почесывать хатта под подбородком, что-то шепча...
Лорган рявкает на Трейнесс, и та с размаху бьет толстяка по голове раскрытой ладонью. Тот блеет и падает, хватаясь за окровавленную макушку.
Детеныш хатта задирает голову к небу. Его похожий на Шель Рот раскрывается, и из него, пробуя воздух на вкус, высовывается язык. А затем из его громадной глотки вырывается пронзительный, разрывающий уши вопль.
Вокруг начинается какое-то движение. Подручные Мовеллана внезапно поворачиваются и показывают на стены города — он не видит того, что видят они, но, когда они начинают стрелять из бластеров, становится ясно, что что-то пошло не так.
Затем раздается жуткий вой, за которым следует безумный боевой клич. Бандиты «Красного ключа» начинают падать со стен, обстреливаемые снаружи. Мовеллан поворачивается, описывая пальцем в воздухе кольцо, и кричит Воммбу и остальным:
— Идите выясните, что там!
Они спешат прочь, но Лорган обходится и без их доклада.
Ворота города распахиваются...
Вваливается разъяренная банта — Мовеллан никогда не видел столь крупного экземпляра. Один ее глаз обезображен шрамом, шкура измазана грязью и изранена заостренными костями и ржавым металлом. Верхом на ней сидит тускен — представитель народа диких пустынных разбойников, доставивших за последний год немало проблем «Красному ключу». Этот тускен, как и банта, крупнее всех своих соплеменников. Голова на громадных щетинистых плечах замотана рваной тканью, глаза закрыты большими, сверкающими на солнце черными очками. Налетчики «Красного ключа» атакуют банту, но тускен маневрирует верхом на зверюге, словно циркач, — сломав шею одному нападавшему примитивным, похожим на палку оружием, он подныривает под брюхо банты и, появившись с противоположной стороны, срывает с плеча циклоружье и трижды стреляет, поражая подручных Мовеллана в голову и грудь. Затем тускен вновь вскаки- вает на спину лохматого животного.
Через стены начинают карабкаться другие жуткие тускены, набрасываясь на бандитов «Красного ключа» Но жителей Вольнограда они не трогают...
Они знали заранее. Это не случайное нападение.
Лорган разворачивается к Вэнсу...
Шериф стоит на ногах. За его спиной на песке лежат наручники. Дрессировщик, радостно улыбаясь, как довольный ребенок, стоит рядом, держа в руке магнитную отвертку, с помощью которой только что помог Вэнсу избавиться от оков.
Лорган поднимает бластер, но выстрелить не успевает — Вэнс с размаху бьет его слева, и Мовеллан падает. На его запястье с такой силой наступает сапог, что пальцы выпускают рукоять оружия. Тень служителя закона падает прямо на Лоргана, и он видит перед собой его четкий силуэт на фоне яркого света солнц. Вокруг раздаются лай и боевые кличи тускенов.
Забавно, — говорит Вэнс. — Тускены считают это место священным, и они любят рабовладельцев не больше, чем мы. Мы заключили с ними сделку: мы снабжаем их водой, а они нас не трогают. И они относятся к нам с уважением, поскольку у нас есть хатт. А мой друг Ма- лакили добыл для них нечто особенное — жемчужину из брюха крайт-дракона, взамен которой мы получили последнее, что нам от них требовалось, — защиту. Хотя, думаю, они и так бы нас защитили — слишком уж они не любят бандитов вроде вас.
Лорган пытается отползти назад, но Вэнс придавливает его запястье еще сильнее, отчего раздается треск костей.
Ты сам не знаешь, что творишь, Вэнс, — хрипит Мовеллан. — Ты — всего лишь идиот, пытающийся заигрывать с богами. Ты украл эту броню, думая, что она придется тебе впору, ты украл хатта, думая, что сумеешь посадить его на трон, но у тебя ничего не выйдет. Мои хозяева придут и убьют тебя. Они сровняют этот город с песком.
Вэнс опускает колено на грудь главарю головорезов.
— Я считаю, что заслужил то, что, по-твоему, украл. Ты думаешь, будто я всего лишь раб, но ты не знаешь остального: что я видел, кем был раньше. И я знаю, что у меня мало времени. Я раздразнил чудовище, и теперь оно проснулось. Я умру, служа этому городу, и, возможно, город умрет вместе со мной, но мы будем отнюдь не последними. Те, кто придет после меня, будут знать, кто я, и они понесут дальше флаг Вольнограда, даже если его самого не станет. И Татуин рано или поздно будет свободным, даже если меня вместе с моей броней из «кузницы какого-то жулика» и мой маленький городок снова поглотят пески. А теперь лежи и не дергайся. Я вырежу послание на твоем лице, прежде чем отправить тебя восвояси.
Лорган начинает кричать, когда Вэнс протягивает руку к его лицу.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Юркмышь занимается обычными делами юркмыши.
Она резво юркает туда-сюда.
В пустыне слышен быстрый шорох ее маленьких лапок с крошечными коготками.
Эта юркмышь ничем не отличается от других своих сородичей на Джакку — достаточно мелкая, чтобы никто ее не заметил, достаточно худая, чтобы пробраться по любой трубе, и достаточно любопытная, чтобы искать еду в самых необычных местах.
Сейчас, однако, она не ищет еду.
Она хочет построить гнездо, новую норку. Из прежнего укрытия ее выгнала змея-жердянка, и мышь хочет держаться подальше от такого соседа. Нора юркмыши выглядит своеобразно — зверек обычно находит дыру в камнях или песке и выстилает свой будущий дом кусочками стащенного отовсюду мусора. Мертвец пролежит в пустыне лишь до тех пор, пока не появятся юркмыши и не заберут то, что не тронули птицы-стервятники: кожу с сапога, клочья волос с черепа, ногти. Поговаривают, будто пустынные кочевники видели вдали оазис с пенящимся фонтаном, но вблизи оказывалось, что на самом деле это лишь подрагивающая свора юркмышей. Стоит их спугнуть, и они разбегутся, оставив на месте мертвеца лишь голые кости.
Набрав материала для жилища, зверек начинает искать предмет покрупнее, чтобы закупорить вход от других животных вроде змей-жердянок. Сейчас юркмышь нашла кусок провода. Провод — это хорошо. Его можно изогнуть острыми зубками и превратить в местечко, где можно свернуться в клубок и заснуть, — или такое же местечко для детенышей.
Но этот провод никак не поддается. Она не двигается с места. Мышь все тянет и тянет...
Бесполезно.
Провод застрял, крепко прицепившись к объемистому куску металла — по крайней мере, с точки зрения юркмыши.
Но что это? Черная металлическая штука в форме цилиндра, которая гудит и сыпет искрами. Из нее получилась бы отличная затычка для норы. Бросив провод, зверек перебегает к новой находке, протискиваясь между нею и куском металла, к которой та прикреплена. Мышь вздрагивает, ощутив укол искры, но ради хорошей затычки для норы она готова на все. Она все выдержит.
Пискнув, мышь носом отцепляет черный предмет и, подобравшись к нему сзади, начинает передними лапками катить цилиндр в темноту, отчаянно надеясь, что хищные пильщики или вворкки не заметили малыша, который всего лишь хочет выжить на этой беспощадной высохшей планете.
Мышь исчезает, и какое-то время больше не раздается ни звука.
Затем вспыхивают два ярких, словно луны, огня.
Нечто начинает возвращаться к жизни.
Это Костик.
Матрица памяти боевого дроида В1 хранит в себе очень многое.
Он помнит тьму.
Он помнит, как шагал в ногу со своими скелетоподобными собратьями, наступая на окруженную зелеными пастбищами деревню, где укрывались на ночь невинные Невинные, которым не суждено было остаться в живых благодаря батальону боевых дроидов.
Он помнит пронзающие темноту зеленые и голубые лучи, которые режут на части этих металлических солдат одного за другим, дождь искр, похожие на магму ручьи расплавленного металла. И еще странное воспоминание — будто он держит эти лучи в собственных руках, не в двух, но в четырех, крутящихся на месте: вжум, вжум, вжум, вжум.
Он помнит, как танцевал ла-лей, пел для детей. Программу, чтобы их развлекать. Программу, чтобы доставлять удовольствие.
Он помнит три шестерки — вероятно, его обозначение.
Снова тьма.
Матрица его не целостная, и он это знает. У Костика много разумов и много жизней. Некоторые ему известны, другие скрыты. Протокольные программы. Боевые искусства. Военные стратегии. Кукольные представления. Воспитание детей. Все они, пускай и неуклюже, собраны воедино умелой рукой умного мальчика, которому нужен был друг.
Его Костик тоже помнит. Друг. Мальчик. Теммин.
ХОЗЯИН.
Хотя на самом деле он считает мальчика хозяином вовсе не потому, что так запрограммирован. Теммин — хозяин дроида, поскольку Костику не чуждо чувство благодарности. Костик прожил много жизней, все из которых, кроме этой, теперь закончились. Снова обрести жизнь, даже в виде лоскутного одеяла из разных личностей, — особый, редкий и драгоценный дар, и Костик знает, что Теммин — его Создатель.
И соответственно, Теммин — его хозяин. Это справедливо.
Костик выше всего ценит справедливость. И преданность.
И дружбу.
В матрице его разума всплывает лицо друга. В темноте подобно механическим синапсам, вспыхивают участки памяти, и Костик вспоминает, как Теммин, охваченный паникой, отдает ему последний приказ: «Стартуй и лети на Джакку. Найди маму. Защити маму!»
Маму. Мать. Мать Теммина.
НОРРА.
Там, в темноте, — она. В банках памяти дроида вспыхивает, подобно взрыву, новый образ — бластерные разряды, разрывающие его на куски. Костик пытается распространить действие матрицы своего разума на конечности, но те не реагируют. Все диагностические проверки возвращают один и тот же результат: РАЗРУШЕНИЕ.
Все четыре конечности отделены от тела и не реагируют на запросы. Голова дроида тоже частично отделена — гнездо, к которому она крепится, треснуло, но металлический череп связан с туловищем удлиняющимся кабелем.
Матрицу разума омрачает горе. Отчаяние присуще не только живым организмам; дроиды знают, что такое конец существования. Внезапно Костика охватывает беспокойство, подобное яме со скользкими стенами, откуда невозможно выбраться и где полностью поглощается даже свет. Он беспокоится, что мертв, что он не сможет выполнить свое задание, что жизнь, которую дал ему хозяин и Создатель, впустую завершится в этой пустыне, совсем рядом с матерью Создателя.
Дроид желает, чтобы это оказалось неправдой. Костик борется со страхом, что все его жизни в итоге свелись к этому никчемному мгновению.
Но! Диагностика сообщает, что ограничитель, который установил на него штурмовик, теперь бездействует, как и конечности. А потом всплывает новое воспомина- ние — три буквы: РАВ.
Режим.
Автономного.
Восстановления.
«Да».
Костик часто вляпывается в переделки, но анатомическая структура боевого дроида достаточно проста, и он начинает процесс самовосстановления. Кабель, соединяющий голову дроида и его туловище, внезапно втягивается, и гнездо, хоть и поврежденное, раскрывается, вновь принимая в себя основание шеи В1. Опустив голову, Костик вонзает в землю зубастый клюв и, наклоняя его, ползет вперед.