Василию Шульженко — художнику, лучше всех выразившему суть России
— В общем, зря вы полезли в это дело, Николай, — резюмировал главный.
— То есть как это зря?! — Николай Селиванов, не без оснований считавшийся одной из самых ярких звезд московской журналистики, пылал праведным гневом. — Вы же сами дали мне «добро» на Пыхтина и его офшоры!
— Именно так, — устало кивнул главред. — Журналистское расследование: депутат Пыхтин имеет бизнес за рубежом, на который по закону о статусе депутата не имеет права. Да еще и не платит с него налогов. Нам рейтинг, вам премия, ток-шоу на НТВ, в Думе скандал, Пыхтина выгоняют из фракции и намекают ему, чтобы он сдал мандат добровольно. Проводятся довыборы по тридцать второму избирательному округу, на них побеждает понятно кто, и все на этом заканчивается. А вы? Зачем вы полезли копать дальше?
— Да потому что Пыхтин — марионетка! К его рукам и прилипали-то сущие гроши, ну, по их меркам, конечно же. А на самом деле через этот офшор прокачиваются куда большие средства, и занимаются этим структуры, непосредственно связанные с…
— Вы все равно не сможете это доказать, — перебил главред.
— Смогу! Вы же видели ксерокопии документов!
— Ксерокопии, да. И показания анонимных источников. До оригиналов вам все равно не добраться. И ваше счастье, что не добраться.
— В каком это смысле — счастье? — запальчиво воскликнул Селиванов.
— В прямом. Николай, — вздохнул главный, — поймите наконец, сейчас уже не девяностые годы. Это тогда можно было безнаказанно собирать шесть чемоданов компромата на Ельцина… Хотя, замечу, сколь безнаказанно, столь же и бесполезно. Да и то — Холодов вон метил куда ниже, а…
— То есть вы предлагаете мне праздновать труса? И нам всем? Сложить лапки из опасения, как бы чего не вышло? Знаете, как у Искандера: на самом деле нет никакого их гипноза — есть только наш страх…
— Николай, — главный перегнулся через стол, понижая голос. — Говорят, что он не пожалел даже собственного учителя и друга, который, собственно, и привел его в политику. Я уж не говорю про эту мутную историю со взрывами домов. Вы думаете, он пожалеет вас? У нас и так уже неприятности из-за этой вашей статьи. Мой ловец стрекоз, слишком далеко ты нынче забежал.
Главный всегда обращался к подчиненным на «вы» — что Селиванов, который терпеть не мог начальственного «тыканья», особенно ценил — так что последняя фраза, по всей видимости, была цитатой. Наверняка откуда-то из японской поэзии. Главред был японофилом, причем японофилом снобом — из тех, для кого не отличающий Басё от Иссы не вправе претендовать на звание цивилизованного человека. Посему первоисточники он обычно не указывал — «каждый культурный человек должен знать…» — но на сей раз снизошел, подчеркивая значение фразы:
— Это Тиё из Кага написала на смерть своего сына.
— Все настолько серьезно? — Николай все-таки сбавил напор.
— Ну а я вам о чем говорю? Значит, так. Вторую часть мы, естественно, публиковать не будем. Более того — и по поводу первой дадим опровержение с извинениями. «Наш автор воспользовался непроверенными источниками.»
— Но…
— Я все понимаю. Никаких репрессий с моей стороны не будет, хотя кое-кто там пусть думает, что они последовали.
— Репрессий?! — Николай вновь задохнулся от возмущения. — За то, что я делаю свою работу, и делаю ее хорошо?
— Работу, да. И некоторое время вам лучше делать ее вдали от Москвы. У меня как раз есть для вас редакционное задание.
— Какое еще задание? — буркнул Селиванов, не предвидя ничего хорошего.
— Поедете в город Красноленинск…
— Господи, ну и название! Это где ж такое?
— Самый центр российской глубинки. Где-то между Волгой и Уралом, кажется… посмотрите потом в интернете. Там загибается некий комбинат… Градообразующее предприятие. Поедете, посмотрите, пообщаетесь с жителями, с работниками комбината… обстоятельно, знаете ли, без спешки… и сделаете об этом репортаж.
— Что еще за комбинат? Что он производит-то хоть?
— Черт его знает, какой-то «ящик». Да это, в общем-то, и неважно…
— Прелесть какая! Почему бы сразу не отправить меня писать гороскопы или репортажи с выставки котят? Или про Пугачеву и Галкина? Что там у нас еще для домохозяек за сорок?
— Николай, — главред терпеливо вздохнул. Селиванов действительно был его звездой, и это оправдывало терпеливость. — Я не могу обеспечить вам охрану или выдать табельное оружие. И уволить тоже не могу. Точнее, могу, но не хочу, и надеюсь, это взаимно… Я предлагаю приемлемый компромисс. Надо бросить им кость, неужели вы не понимаете? Сделать вид, что вы наказаны и понижены до заданий, какие обычно дают стажерам или вообще внештатникам. И заодно убрать вас подальше с их глаз. На самом деле в денежном плане вы ничего не потеряете. И к своим серьезным расследованиям тоже вернетесь… но попозже. Когда уляжется пыль.
— И что я должен написать? — криво усмехнулся Николай. Статью о том, как проклятые либералы в девяностые развалили ВПК?
— Нет, нет, я не прошу от вас ничего подобного… мы все-таки либеральное издание… Напишите правду, только и всего. О проблемах людей… у них ведь там реальные проблемы, другой работы в городе практически нет, а это все уже не первый год… конечно, и об ошибках реформ тоже можно порассуждать, ведь были же реальные ошибки… но, в общем, на ваше усмотрение. Я верю, что такой блестящий журналист, как вы, сможет сделать хорошую статью даже на таком — да, я не спорю — скучном материале. Конечно, это будет не статья для первой полосы, но…
— Меня там за шпиона не примут? — мрачно осведомился Селиванов. — Вынюхивающего тайны секретного предприятия? Главный секрет которого в том, что оно давно не работает…
— Вообще говоря, с этим сейчас тоже нужно осторожно, — серьезно ответил главный. — Действуйте только открытыми методами, показывайте редакционное удостоверение, в Штирлица играть не нужно… особенно, знаете ли, лазить в дырки в заборах и все такое. Если на комбинате разруха с начала девяностых, такие дырки там наверняка есть…
— Думаю, они там и в восьмидесятых были, — усмехнулся Николай.
— … но не хотелось бы потом по телефону вызволять вас от местных ФСБшников, — закончил главный. — Не говоря о том, что какой-нибудь озверевший от водки и безделья вохровец может и пальнуть, не разбираясь.
— Ладно, не маленький, — огрызнулся Селиванов. — Напишу я вам про ваш обломок империи. Красноленинский, надо же… небось, еще и краснознаменный…
— Да, он действительно ордена Красного Знамени, если я правильно помню, — невозмутимо подтвердил главред. — Ну вот и хорошо. Зайдите к Тамаре, командировочные получите, как обычно.
Поезд подползал к станции, словно советский школьник — к кабинету стоматолога: петляя из стороны в сторону и всячески оттягивая неизбежное. Моросил безнадежный осенний дождь; когда Селиванов выезжал из Москвы, там, несмотря на третью декаду сентября, еще вовсю сияло и припекало лето, которое даже не хотелось называть «бабьим», однако в этих краях практически на той же широте погода и общий пейзаж скорее напоминали ноябрь. За окнами бесконечно тянулись чахлые рощицы, заросли борщевика и чертополоха, мутные лужи и болотца, утопающие в осенней грязи деревеньки с покосившимися избами — полумертвые или вовсе обезлюдевшие, бурые раскисшие поля (кое-где можно было заметить грузовик или трактор, похоже, давно уже ржавеющий без движения), длинные ряды облупившихся сараев, деревянные и бетонные заборы, исписанные и изрисованные непристойностями (Николай отметил с усмешкой проникновение цивилизации в провинцию — помимо традиционных русских выражений, пару раз ему попалось на глаза слово «fuck», правда, написанное с ошибкой, через «а») — и вот, наконец, показался пригорок, увенчанный церковью с обшарпанными стенами, но с явно недавно отреставрированным куполом, и тут же мимо окон нехотя проплыли громоздкие бетонные буквы «КРАСНОЛЕНИНСК». Потянулись ржавые гаражи и первые пятиэтажки. Рельсы разветвились, затем еще и еще раз — скромный райцентр неожиданно оказался довольно-таки крупным железнодорожным узлом. Поезд, однако, еще замедлил ход, словно всех этих рельсов ему было мало, и долго полз вдоль бесконечного товарняка, закрывшего от Николая город. Селиванов подумал, что в эпоху расцвета комбината таких товарняков, привозивших сырье и увозивших тщательно упрятанную готовую продукцию, здесь, наверное, было много. Вероятно, этим и объясняется обилие рельсовых путей. Ныне некоторые из них уже зарастали травой.
Наконец состав миновал голову товарняка и, прогромыхав еще немного вдоль высокого бетонного забора с колючей проволокой поверху, вполз на станцию. Простуженный репродуктор с перрона сообщил, что стоянка поезда — три минуты. Николай взвалил сумку на плечо и, следом за какой-то бабкой в платочке, тащившей одной рукой набитую кошелку, а другой — плаксивую внучку, вышел из осточертевшего вагона под дождь. Перрон был практически пуст — не считая его и бабки с внучкой, в Красноленинске сошло еще, кажется, три или четыре человека со всего поезда.
Пройдя насквозь через обшарпанное, навсегда провонявшее куревом здание вокзала, Николай толкнул массивную дверь с треснутым стеклом и задержался под козырьком, оглядывая из укрытия узкую и длинную привокзальную площадь. Откуда-то отсюда должны ходить автобусы… Ни одного автобуса он, однако, не увидел — равно как и чего-либо похожего на остановку — а увидел лишь пожарную каланчу на противоположной стороне площади, заколоченный магазин слева от нее, длинные торговые ряды справа (несколько особо упорных торговцев маячили под дощатыми навесами, откуда бахромой стекал дождь, но в целом рынок был пуст) да мокнущий на асфальте мусор. Посреди площади торчал памятник понятно кому, указующий в сторону вокзала. «Типа, чего приперлись, садитесь в поезд и катите отсюда», — усмехнулся про себя Селиванов. Если же интерпретировать жест вождя пролетариата согласно сторонам света, то (насколько Николай мог судить в отсутствии солнца) верный путь для товарищей лежал на северо-восток. Перед постаментом догнивал под дождем тощий букетик — вероятно, дар от местного отделения КПРФ.
Ну да — депрессивная российская провинция. А что он рассчитывал увидеть — Нью-Йорк? (Ему вспомнилась кондиционированная свежесть уютных нью-йоркских автобусов, мягко приседающих на остановках для удобства пассажиров-инвалидов. Сейчас, небось, придется трястись на каком-нибудь воняющем бензином чудовище с изрезанными сиденьями…)
— Такси, командир?
Николай повернул голову. К нему обращался неопределенного возраста мужик в короткой потрепанной кожаной куртке и тренировочных штанах с тремя полосками (в последний раз Селиванов видел такие в каком-то фильме о временах перестройки). Зубы у водителя были редкие и кривые, почти коричневые от табака; спереди не хватало двух, одного сверху и одного снизу… Брился он в последний раз, вероятно, дня два назад. В целом, доверия этот тип не внушал.
— Автобуса ты тут можешь до утра ждать, — сообщил он, по-своему интерпретировав колебания потенциального клиента. — На Ворошилова канаву разрыли, там трубу прорвало. Тебе куда ехать-то?
— Гостиница «Маяк», — сдержанно ответил Николай, не очень понимая, как связаны автобусы и труба (даже если где-то дорога перекрыта из-за ремонта, неужели нельзя пустить транспорт в объезд?)
— «Маяк»? Поехали. Давай сумку, — водила решительно протянул руку к багажу Селиванова.
— Не надо, я сам! — решительно отстранился Николай. — Сколько до «Маяка»?
— Двести рублей, — заломил водитель, нагло глядя на хорошо одетого московского гостя. Вероятно, в его представлении это была запредельная цена.
— Хорошо, — Николай мысленно возблагодарил провинциальную наивность, представляя, сколько пришлось бы отдать водителю где-нибудь на площади Трех вокзалов в Москве. Впрочем, Красноленинск и по размерам тоже не Москва, тут, небось, и ехать-то всего ничего… (Никаких карт города в интернете ему найти так и не удалось — вездесущий «Гугл» сюда еще не добрался, не говоря уже о «Яндексе».)
Водитель вышел под дождь и зашагал влево по тротуару. Николай последовал за ним, тщетно высматривая такси.
— Где машина-то? — спросил он наконец, чувствуя, как поутихшая было тревога вновь поднимается холодной волной в животе.
— Ща будет… нам на площади нельзя парковаться, менты гоняют.
— Почему? — удивился Николай. — Разве не логично сделать стоянку рядом с вокзалом?
— Как это почему? Денег хотят. Вон моя машина, пришли почти.
Они подошли к серой «Волге», выглядевшей таким же анахронизмом восьмидесятых, как и адидасовские «треники». Никаких шашечек или, тем паче, логотипов компании на ней не было. Ну да, подумал Николай, классика жанра — «тебе шашечки или ехать?»
Водитель открыл ключом багажник, куда Селиванов сгрузил свою сумку, затем пошел отпирать двери. Забравшись внутрь, Николай поморщился от резкого табачного запаха. Ну да, разумеется — пепельница была тут, полная окурков.
Зато таксометра, само собой, не было.
— Хлопай сильнее, — напутствовал его водитель, — а то замок не закроется… Не, не так, ты со всей дури лупи! Николай хлопнул дверцей со всей силы, опасаясь, не разобьется ли стекло. Но, похоже, машина была привычна к такому обращению.
— Во, — одобрил водила, — теперь поехали. Да не пристегивайся, — брезгливо добавил он, глядя, как его пассажир натягивает драный брезентовый ремень, — за это у нас не шмонают. Это даже ментам впадлу.
— Я, собственно, не ради ментов, — пряжка ремня никак не хотела входить в замок, но Николай не оставлял попыток. — Ремни, вообще-то, придуманы для безопасности.
— Да какие опасности, нах, — водила повернул ключ; стартер сипло дергался секунд шесть, но наконец все-таки сделал свое дело. Селиванов обратил внимание на целый иконостас из трех небольших иконок, прилепленный в углу лобового стекла; как видно, заботу о безопасности водила понимал именно таким образом. Ожила магнитола, и стекла завибрировали от «русского шансона»: хриплый голос с блатным надрывом выводил про «окурочек со следами помады». Николай болезненно поморщился: