Да. Она поняла это быстрее, чем я осознал, что именно произнес. Но уже поздно, слова сказаны. Берта медленно высвободилась. Не мешаю, не пытаюсь удержать. Жду. Что она скажет. Сделает. Предпримет. А она просто молча смотрит. Какое же у нее бледное лицо, осунулась, губа закушена. Устала, как же она устала от всего этого. От лжи. От неизвестности. От одиночества и безнадежности. И теперь, услышав, что тот, кого она до сих пор беззаветно и безнадежно любит, просто лгал ей все это время — она просто молчит.

— Не прошу прощения, родная. Это то, что было.

Молчит.

— Более лгать тебе не хочу и не буду.

Серьезно? Тогда признайся ей, кто ты. Решишься? Нет. Нельзя.

— И вообще… Берта… Пошли погуляем. Хочешь?

Встаю и просто протягиваю ей руку. Она молчит. И просто смотрит мне в глаза. Своими серо-голубыми озерами. В них можно утонуть… Утонуть… Стискиваю зубы и отгоняю непрошенное. Руку не опускаю.

— Ну же, девочка. Вставай. Идем.

Порывисто вздыхает и отворачивается к стене.

— Зачем ты играешь со мной, Клайд… Ты жестокий. Очень. Если бы я знала… Или хоть догадывалась…

— Нет, Берта. Игры закончились. Все, что было до сегодняшнего вечера — закончилось. Так я решил.

Что я несу? Все только начинается. Но что ещё я могу сейчас сказать этой измученной девочке, что?

— Клайд, Клайд… Я не понимаю тебя… Я уже ничего не понимаю… — Роберта прижала ладони к лицу и закрыла глаза, снова начала тихо всхлипывать.

— Ты сказал, что все лгал. Ты признался.

— Да.

— Но ведь… Зачем… Клайд, не мучай меня, умоляю… Скажи, зачем все это… Ты пришел, когда я не ждала. Нет… Нет… Я ждала. Сидишь со мной… Я вижу, ты не такой как всегда. Я не вижу любви в твоих глазах. Но… — она запнулась, не находя слов, — я не знаю. Твои глаза, они другие…

— Послушай меня, Берта, — я должен ее поднять, должен. Я не могу смотреть в это кроткое бледное лицо. Не могу смотреть в эти все прощающие глаза. Хочу зарыться в ее рассыпавшиеся по плечам волосы, вдохнуть их запах… И сказать ей правду… Нет. Нельзя.

— Если ты хочешь знать, что я чувствую к тебе, то этот вопрос не ко времени, девочка. Ты не видишь любви? А что ты видишь?

Говори с ней, говори. Дай ей высказать все. Не в этих страшных письмах, что ты побоялся открыть дома. Глядя в глаза.

Роберта осторожно и робко взяла мои ладони в свои. И прижала их к лицу. Горячие такие щеки. И бледные. Такие бледные. И глаза горят нездешним светом.

— Ты здесь. Не понимаю, почему. Ты уже очень давно так надолго не приходил. Ты никогда так не говорил со мной. Меня это радует. И пугает. Из твоих глаз исчезло равнодушие, они такие… Странные… Дай мне посмотреть в них, Клайд…

Она наклонила меня к себе. Близко.

— Ты сейчас уйдешь?

Я не уйду, Роберта. Никогда.

— Не уйду. Если ты меня не прогонишь, конечно.

Робко улыбнулась, а в глазах мелькнуло что-то даже лукавое.

— Я тебя не гоню. Ты правда хотел погулять?

Улыбнулся ей в ответ, в груди стало тепло и радостно.

— Конечно, давай пройдемся, солнышко.

Она удивленно вскинула глаза.

— Солнышко… Красиво… Ты никогда так меня не называл…

— Ну, а теперь назвал. — снова протягиваю ей руку, — давай, Берт, подъем.

— Берт… — задумчиво так протянула, — сегодня вечер новых имен?

Я тихо рассмеялся, покосившись на дверь, за которой спали Гилпины, и совершенно искренне сказал.

— Не только имен, Роберта. Все теперь будет новым, вот увидишь.

И это — чистая правда. Внезапно почувствовал — что-то особое протянулось сейчас между нами, то, что только наше. То, чего не было раньше. Я уже встал и Роберта подала мне руку, мягким движением поднял ее с кровати, она невольно подалась ко мне, почувствовал тепло ее тела, близко… Очень близко. С трудом подавил желание обнять, прижать к себе, вдруг понял, что она ждёт, хочет этого. Нельзя. Это будет… Это будет хуже той лжи, что была… Нет. И пока пауза не стала для нее обидной, просто подтолкнул Роберту к шкафу, незаметно переведя дух.

— Одевайся, солнце.

Шкаф уже открыт и она нерешительно мнется, уже взяв платье, пальто и прочие принадлежности. Ну и? Аа… Мда… Точно. Ширмы тут нет, второй комнаты нет. Отвернулся к окну, вздох на этот раз скрыть, по-моему, не удалось. Краем уха отчетливо слышу вздох ответный. Еще и губы надула, небось… Обиделась. Но одевается, слышны характерные звуки. Тут молнии есть на платьях уже или нет? Вот попросит сейчас застегнуть на спине… А в стекле что-то видно, кстати. Не успеваю присмотреться, как все и закончилось.

— Клайд, я готова.

Оборачиваюсь. Улыбаюсь. Нарядно оделась, темно-синее выходное платье. Пальто в тон и задорная шляпка с шелковыми маленькими полями и парой вишенок на них. Ботиночки. В руке перчатки. На шее изящно повязан белый кружевной шарфик. Чуть горьковатый свежий аромат, который почувствовал у окна, стал сильнее.

— Вот, совсем другое дело, — и мне улыбаются в ответ.- Пошли.

Смотрю на часы. Почти час ночи.

— Берт, ты как, на работу не проспишь?

— Проснусь вовремя, да и идти тут не очень далеко. Хорошо будет спаться после прогулки, надеюсь.

Отмечаю этот факт. И галантно распахиваю окно.

— Прошу на выход, леди!

Она ошарашенно смотрит на меня и на окно.

— А ты что думала? Через Гилпинов пойдем?

— Ой, Клайд… Я так никогда не вылезала в окно… Да я не умею…

— Зато я умею. Вперед! — от предвкушения прогулки нахлынуло озорное настроение, захотелось что-то сделать, чтобы Берта рассмеялась, улыбнулась.

И я легким отточенным пируэтом ухожу в заоконную тьму. Выпрямляюсь и оборачиваюсь. Роберта осторожно выглядывает и явно не знает, с какой ноги начать. Начинаю командовать.

— Шш… Ставь не ногу, а колено на подоконник. Давай руки…

И ответный шепот…

— Клайд, осторожно! Ну подожди…

— Берта, черт!

— Что?

— Вернись и лампу погаси!

— Ой… Иду.

И через мгновение в комнате гаснет свет.

— Я тут!

— Давай. Колено. Руки мне на плечи. Ап!

— Ай! Клайд, Клайд!

— Чего?

— Я тебя не раздавила?

— Оо, как мне хреново-то… — это я замогильным шепотом.

И мы оба смеемся. Вместе. Надо ли говорить, что уронил я нас специально. Оно того стоило.

— Шш, Берта, тихо! Лежи!

Она удивленно поднимает голову и смотрит на меня. В лицо. Близко. Очень. Слишком близко. Ее дыхание на ночной прохладе почти обжигает.

— Почему?

— Мы нашумели. Ждем пару минут.

— Аа…

Слышится что-то в ее голосе… Ждала других слов? Других действий? Ага, на голой земле и не снимая тройки. Мадам знает толк…

Роберта слегка поворочалась и послушно затихла. Лежим. Ждем. И мне расхотелось вставать. Вот же умник… В двух метрах шикарная кровать, а ему с сырой земли вставать не хочется…

— Клайд… Тебе разве не больно? Сильно же ушибся, наверное. Ну все, вставай. Простудишься…

И как-то ехидно вдруг добавляет…

— По-настоящему простудишься.

Вот оно что… Я теперь почти точно знаю, «в когда» попал. Клайди наш уже успел ей соврать про простуду. Делаю вид, что не расслышал.

— Берта, встаем.

И подаю ей руку. Стоим рядом в темном палисаднике. Слышу, как она надевает перчатки и поправляет шляпку. Выходим на Элм-стрит. Темную и почти не освещенную. Тихо. Никого и ничего. На часах час и десять минут.

— Куда пойдем, Клайд? Только недалеко, хорошо?

— Да, конечно. Нам еще на работу утром. Ты когда встаешь обычно?

Мы медленно идем вдоль темной аллеи высоких деревьев в сторону Могаука, уже слышен его тихий успокаивающий плеск.

— Стараюсь в шесть тридцать, собраться, чай выпить. Еще идти минут двадцать. Клайд…

— Что?

— Ты никогда не спрашивал меня об этом.

— О чем? О подробностях твоей домашней жизни?

— Ну да… Странно как-то… Непривычно… Я не знаю даже, мне это приятно или нет…

Значит, встает в шесть тридцать. Дадим полчаса на утренние делишки. Семь утра. Чай. Семь пятнадцать. Одеться. Семь тридцать. Семь пятьдесят у ворот. В восемь на рабочем месте. Я, как начальник, приду, значит, чуть позже. Восемь десять. Не будем слишком важничать. Отлично.

— Мне просто это стало интересно, Берта. Разве так не бывает? Что-то заинтересовало — и спросил. Вот, спросил.

— Я понимаю. Но все равно странно. Ты какой-то не такой сегодня. Не как был…

Мягкий шум реки уже совсем близко, между деревьями уже виден неспешный поток, тут и там исчерченный серебристыми дорожками уличных фонарей по обе стороны.

— Пройдемся по набережной?

— Клайд… А если нас кто-то увидит?

— Не бойся, в этой полутьме трудно различать лица, все похожи одно на другое. Пошли.

Беру ее за руку. Не знаю, принято ли тут так ходить. И ладно. Ее маленькая ладошка чуть вздрагивает от прикосновения. И доверчиво устраивается в моей ладони. Становится жаль, что она надела перчатки. Я иду по набережной Могаука, рядом со мной Роберта Олден… Мне кажется важным повторять это раз за разом, словно привязывая себя крепче и крепче к ней, к этому миру.

— Это и есть тот путь, которым ты на работу ходишь?

— Да, тут уже близко, вон видно уже фабрику, посмотри… — Берта показывает пальцем вдоль набережной и на тот берег.

Да. Мысленно утираю честный трудовой пот. Вот оно. Длинный фабричный корпус на той стороне реки. Слабо освещен несколькими фонарями. Останавливаемся.

— Устала, солнце?

— Немного…

Роберта застывает на мгновение, и как бы прислушивается к чему-то. Ее лицо становится отстраненным, ушла в себя на пару мгновений. Ясно. На какой мы неделе? Ну, это я выясню точно чуть погодя. Не сейчас, не надо давить на нее. Мы об этом оба сумели не заговорить, и это — хорошо. Успеется. Я уже увидел все, что собирался.

— Пойдем домой?

— Клайд…

И она просто прижалась ко мне, обняв. Так доверчиво обняв… Нельзя не ответить на такое. Пусть я все это затеял, чтобы узнать дорогу к фабрике… Пусть. Какое сейчас это имеет значение? Она наверняка надела то, в чем пришла когда-то на первое свидание. Надеясь, что я увижу. Замечу. Вспомню. Она простила ложь. Она… Она все равно верит, ждет и надеется. А я… А я не знаю, как с этим быть, что делать с этой верой, с этим чувством. Не знаю. Нельзя ответить на него, не сказав правду. О том, что я — не он.