Члены общины вложили много сил и выдумки, чтобы сделать своё новое пристанище уютным. В «Сад» стали заходить горожане, желавшие познакомиться с новым сколархом. Беседы с немногими гостями иногда превращались в выступления перед несколькими десятками собравшихся, можно было подумать о начале постоянных занятий. Эпикур радовался, что его друзьям пришлись по душе Афины и что афиняне доброжелательно отнеслись к новой школе. Его беспокоил только Метродор.

Метродор по характеру напоминал Тимократа, хотя был намного мягче и доверчивей. Но в нём Эпикур видел ту же замкнутость и незаметную посторонним настороженность. Казалось, со времени приезда что-то стало угнетать юношу, хотя это почти не проявлялось внешне. Он также смеялся шуткам и шутил, с удовольствием писал под диктовку Эпикура или в свою очередь диктовал троице переписчиков скриптория. Но он стал чаще нуждаться в одиночестве, отправляясь погулять по городу, перестал брать с собой Батиду, говорил, что на этот раз хочет не развлечься, а поразмышлять.

Скоро Эпикур понял, что мысли Метродора связаны с Леонтией. Она так и не нашлась, хотя Гликера потратила на поиски девушки немало сил и времени. Ничего не добившись, она оставила это занятие и заявила, что Леонтия, наверно, сбежала с каким-нибудь моряком и теперь её с одинаковым успехом можно искать в любом месте Европы, Азии или Африки.

   — Что с неё взять, — говорила Гликера о падчерице, — если мать у неё была искательница приключений, а отец — тем более!

Эпикур замечал, как менялось лицо Метродора, когда речь заходила о Леонтии. Помочь юноше он не мог. Когда-то Кратет хорошо написал об этом:

Оставалось ждать и заботиться, чтобы Метродор ощущал расположение и заботу друзей.

Прошло уже около месяца с основания «Сада», когда Метродор вернулся после прогулки с каким-то щуплым кудрявым парнишкой и сказал, что привёл нового члена общины.

Эпикур и ученики сидели перед домом на складных табуретках, радуясь тёплому дню, и советовались об устройстве помещения для занятий. Сообщение Метродора застало их врасплох. Метродор и подросток тоже выглядели смущёнными. Потом юнец тронул причёску, немного поправил гиматий и улыбнулся...

   — Леонтия! — завопила Батида и бросилась обнимать сверстницу, Фемиста тоже вскочила и по-матерински прижала к себе обеих девушек.

Эпикур старался казаться невозмутимым, хотя при взгляде на Метродора счастливые слёзы подступили к его глазам.

   — Постойте, — остановил он Батиду и Фемисту, когда они немного успокоились, — надо же разобраться что к чему. Рад тебя видеть, Леонтия. Ты что, действительно решила стать моей ученицей или просто ищешь защиты?

   — Конечно, я надеюсь на помощь, — ответила девушка, с недоверием глядя на него. — Но то, что рассказывал про твоё учение Метродор, мне понравилось.

   — Хочешь жить у нас?

   — Где угодно, только не с Гликерой.

   — Я забираю её к себе, — не допускающим возражений тоном заявила Фемиста, которая с Леонтеем снимала домик напротив «Сада».

   — Вот и отлично, — улыбнулся Эпикур и поглядел на Метродора, лицо которого посветлело.

Батида забежала к себе, взяла платье, и женщины ушли переодевать Леонтию. Оставшиеся окружили Метродора.

   — Как тебе удалось? — тормошил его Гермарх.

   — Не надо расспрашивать, — попросил Эпикур, — а то, даже против воли, можно поставить человека в неловкое положение. Важнее другое, как нам приютить её, избежав ссоры с Гликерой.

   — Я всё-таки лучше сначала расскажу, — предложил Метродор.

Оказалось, Леонтия ушла из дому действительно потому, что не захотела, чтобы Гликера показывала её Деметрию. Затея мачехи с самого начала была ей не по душе, а услышав рассуждения Эпикура, девушка уверилась в своей правоте и решила бежать. Она нашла приют в Термин у родственницы своей подруги, недолюбливавшей Гликеру, и договорилась, что поживёт у неё, пока Деметрий не уберётся из Афин.

Три дня назад Метродор гулял по Элевсинской дороге, увидел памятник Пифонике и положил к нему пучок фиалок. Переодетая мальчиком Леонтия заметила, что кто-то кладёт цветы к надгробию её матери, выследила Метродора и сама подошла к нему. Потом они ещё раз встречались вчера, а сегодня, увидев, насколько девушку интересует учение Эпикура, Метродор убедил её войти в общину.

   — Так просто! — воскликнул Леонтей.

   — Ладно, — сказал Эпикур, — после обеда я поговорю с Леонтией, и мы решим, как быть дальше.

По случаю тёплой погоды есть решили в саду. Женщины явились к обеду нарядные. Леонтия, поменявшая юношеский гиматий на платье Батиды и, видимо, соскучившаяся по обществу, чуть ли не светилась от радости. Её удивили обеденные обычаи общины. Пища была простой, даже скромной, но к ней относились с вниманием и от неё умели получать удовольствие; слуги, обедавшие рядом за отдельным столом, ели то же, что хозяева. Но девушка быстро освоилась, не сторонилась шутливой беседы и нахваливала кушанья, от которых, наверно, отвернулась бы в доме Менандра.

После обеда Эпикур позвал Леонтию поговорить. Они прохаживались по дорожке, пересекавшей участок, а Метродор, усевшийся возле дома с книгой, то и дело поглядывал на них.

   — Батида сказала, — начала Леонтия, — что сейчас в Одеоне Менандр репетирует «Брюзгу», и ты, наверно, уже сходил туда поговорить обо мне?

   — Менандр скорее всего действительно там, — ответил Эпикур, — но, разумеется, я к нему не ходил. Как я мог сделать такое, не получив от тебя разрешения? Ведь, наверно, когда Метродор звал тебя к нам, то поклялся, что не выдаст Гликере?

   — Клялся, — кивнула Леонтия.

   — Этим всё сказано. Пока ты этого сама не пожелаешь, никто, во всяком случае от нас, не узнает, где ты находишься. Я даже, если хочешь, могу помочь тебе тайно перебраться из Афин в Лампсак под покровительство моего друга Полнена.

   — А если я захочу остаться у вас, но не стану заниматься философией?

   — Оставайся. Всё зависит от твоего желания и твоей жизненной цели. — Эпикур пристально взглянул на девушку. — Пойми, ты свободна. Не существует ни божественной воли, ни предначертаний судьбы, которые бы управляли тобой, как возница лошадью. Ты зависишь только от своей воли и от воли окружающих. Но если ты выбрала достойный путь, нет силы, которая могла бы тебя с него сбить. Если, конечно, ты действуешь бескорыстно и никому не желаешь зла. Ну, скажи, что бы с тобой могла сделать Гликера, если бы ты просто не покорилась ей?

   — О, ты не знаешь Гликеры, — со страстью ответила девушка, — если она что-то задумала, её уже не остановишь. Наверно, попрекала бы целыми днями, могла бы и побить. Ведь я от неё зависела.

   — Не стану возражать. Твой путь к свободе тоже годится.

   — А скажи, чему ты учишь? Всем этим атомам и пустотам, которыми меня изводил Метродор?

   — Не только, мой друг. Я делю философию на три части — науку о Мире — физику, о доказательствах — канонику, и о счастливой жизни — этику. Если ты согласишься принять на веру первые две, то они тебе не понадобятся. А этика — это учение о желаниях и их утолении, об устройстве души, житейской мудрости и подобных вещах, дающих возможность сделать в жизни правильный выбор. И ещё есть практическая наука воспитания чувств. Она помогает полнее воспринимать радости, легче переносить невзгоды и избегнуть ненужных страданий.

   — Между прочим, — сообщила Леонтия, дослушав, — твой Метродор — жестокий человек. Знаешь, как он заставил меня страдать! Целых два дня мучил, чтобы отучить от веры в судьбу и приметы.

   — Но ведь ты, наверно, не противилась?

Леонтия засмеялась:

   — Так было скучно у моей спасительницы, что и это сошло за развлечение. Я рассказала Метродору, что мне предсказана ранняя смерть и срок близок, потому что во сне видела матушку, и ещё были разные знаки. Тут он стал говорить, что всё это глупости, и заставил меня, бедную, возвращаться, начав путь, первой перейти след ласки, и многое в том же роде. При этом говорил, что раз я собралась скоро умирать, то не всё ли мне равно?

   — Ну и как, была ли ты наказана за нарушение примет?

   — Ещё бы, чуть не умерла от страха.

   — Это не в счёт, Леонтия, это ты получила от самой себя. А от судьбы?

   — Пока нет. И кажется, разуверилась в предсказаниях этого шарлатана с Делоса.

   — Давай вернёмся к началу, — предложил Эпикур. — Я хотел бы услышать твоё решение.

   — Я желаю невозможного, Эпикур, — ответила девушка, потупясь, — жить с вами и не быть ничем обязанной ни Гликере, ни тебе.

   — Это не только возможно, но это как раз то, что я тебе предлагаю. Живи с нами, и если не пожелаешь взять денег у Менандра — я думаю, он предложит, — то корми себя сама. Можешь, например, как Батида, помогать в украшении книг нашего скриптория. Она рисует очень забавные картинки в списках комедий.

   — Не продолжай, я остаюсь у вас.

   — Вот и отлично. Но всё-таки будет хорошо, если ты попросишь прощения у Гликеры.

   — Ладно, — согласилась Леонтия. — Но я начинаю разочаровываться в твоём учении.

   — Леонтия, в житейских делах нужно проявлять здравый смысл и практическую мудрость. Ведь ты, попросив прощения, ничего не потеряешь, но зато избегнешь ссоры с Гликерой. А такая ссора поставила бы в неловкое положение не только тебя, но и меня и Менандра. Этим ты и не унизишь себя, потому что попросишь прощения, не преследуя корыстных целей, а просто чтобы показать, что заставила её волноваться не из злобы, а, скажем, по неразумности.

— Попрошу, попрошу. — Леонтия кивнула. — Тут главное для меня после этого хотя бы час промолчать. Иначе я за себя не ручаюсь.

Сразу после разговора с Леонтией Эпикур пошёл в Одеон, встретился там с Менандром, и дело было улажено. Вечером Менандр с Гликерой посетили «Сад». Леонтия, поджав губы, попросила прощения, и Гликера шутливо шлёпнула её. Леонтия осталась в общине, она поселилась с Батидой и с усердием помогала ей украшать книги. Та поручала подруге раскрашивать или копировать свои рисунки. Метродор, который часто занимался диктовкой, восхищался её успехами.

Эпикур с волнением следил за молодыми людьми. Дни проходили за днями, а Метродор, мечта которого как будто сбылась, всё так же был погружен в тайные переживания. Незаметно подошли Линнеи с долгожданными театральными соревнованиями, в которых участвовал и Менандр. На состязаниях были представлены три комедии — «Брюзга» Менандра, «Законодатель» Филиппида и «Застолье» Филемона. С утра афиняне и гости города толпами двинулись к театру. Эпикур с учениками, приглашённые Менандром, получили хорошие места.

Философ сел рядом с Метродором и Леонтией и с удовольствием слушал её рассказы о театральных обычаях и знаменитых актёрах. Он давно уже не видел такого скопления народа, да и Афины отвыкли от переполненного театра — после Ламийской войны амфитеатр редко заполнялся. Но сегодня добрая половина мест была занята воинами Деметрия — македонянами, финикийцами, персами, греками. Царь готовился к походу против Птолемея и перед отплытием решил дать войску возможность повеселиться. Сам Деметрий, большой, мощный, с крупными чертами лица, расположился в первом ряду вместе с жрецами Диониса в одном из шестидесяти семи почётных мраморных кресел.

Наконец звуки труб объявили начало состязания. На орхестру вышел устроитель сегодняшних представлений, архонт от новообразованной фиды «Деметриады», появились судьи соревнований, жрецы. Сперва в жертву богам принесли поросёнка. Над алтарём, стоявшим в центре круга орхестры, закружился дым, и хор пропел молитвы. Потом судьи бросили жребий — в медный кувшин положили шары с названиями пьес, и архонт вынимал их, а глашатай объявлял порядок показа. Открывать представление выпало Менандру, а замыкать — Филиппиду. Леонтия сокрушённо покачала головой — Менандру не повезло.

На орхестру выбежали танцоры, и, пока шла пляска, служители с артистической быстротой устанавливали декорации. Справа появились два крестьянских дома, примыкавших друг к другу, слева — заросшая кустами скала и в ней расселина, рядом с которой поставили статую нимфы, середину заняло огромное полотно, изображавшее холмистую местность с редкими деревьями и ограду, сложенную из грубого камня. Танец закончился, снова зазвучали трубы, объявляя начало представления.

Из расселины показался Пан в бородатой маске с рожками, одетый в козлиную шкуру. Со смешными ужимками он выбежал на орхестру и прочитал пролог:

Пан рассказал, что в доме живёт старый нелюдимый крестьянин Кнемон с красавицей дочкой. Потом он заговорщицки оглянулся и доверительно сообщил зрителям:

С этими словами Пан опять оглянулся, заметил входящих на орхестру юношей с луками и, крадучись, вернулся в свою пещеру. Один из юношей обратился к другому, видимо, главному герою:

Эпикур обернулся к Метродору, увидел, как при этих словах помрачнело лицо юноши, и решил, что пора вмешаться.

Комедия была необычной, сразу три независимых действия происходили в ней, время от времени соприкасаясь между собой — жизнь в доме старого брюзги Кнемона, хлопоты Сострата, решившего жениться на его дочери, и праздничный обряд, который в пещерном храме готовился родными влюблённого юноши.

Кнемон находился в дурном настроении. Из равновесия его вывела служанка, которая упустила в колодец ведро. Из-за этого повару отца Сострата, попросившему у старика сковородку, пришлось спасаться от него бегством. Тем временем служанка, пытаясь достать ведро, уронила в колодец ещё и мотыгу. Кнемон пришёл в бешенство и встретил бранью Сострата, который пришёл свататься, обещанием убить, если ещё раз увидит около дома.

Похоже, что нет способа преодолеть дурной нрав Кнемона. И вдруг действие круто меняется. Из дома с криками о помощи выбегают дочь Кнемона и служанка — старик полез в колодец доставать утопленные служанкой вещи и свалился туда сам. Конечно, Сострат бросается спасать брюзгу. Спасённый осознает, что люди не так уж плохи, и даёт согласие на брак. Родители юноши тоже не возражают, заодно сына Кнемона Горгия женят на сестре Сострата.

«Застолье» Филемона было сплошным шутовством. Пировавшие гости то и дело лупили друг друга, причём удары всегда доставались не тому, кому следовало. Кто-то не мог выбраться из отхожего места, кто-то, зацепившись за ложе, оставался без одежды. Грубые шутки перемежались потасовками, обливанием водой, танцами полуодетых девушек. Амфитеатр ревел от восторга.

   — Вот увидите, он победит, — сказала Леонтия.

Последняя комедия «Законодатель» Филиппида была скучной. Она высмеивала Деметрия Фалерского, который был изображён в виде повара. Этот повар служил у гражданина по имени Полис и принёс с рынка рыбу, завёрнутую в обрывок сочинения «О государственном устройстве», пародирующего «Политику» Аристотеля. Прочитав трактат, повар почувствовал себя законодателем и начал навязывать хозяину правила, сделавшие жизнь в доме невыносимой. Но тут к Полису пришёл Гость в маске, напоминавшей лицо Деметрия, сына Антигона, после чего они сообща прогнали повара и начали пировать. Пьесу встретили прохладно, но именно ей судьи дали первое место, Филемон получил второе, Менандр со своей остроумной и изящной комедией потерпел поражение.

После конца состязаний они встретились с огорчённым Менандром. Эпикур обнял его и поздравил с победой.

   — Ты что, не слышал решения судей? — отмахнулся Менандр.

   — При чём тут судьи! — запротестовал Эпикур. — Филиппид пытался скормить мне сухой лавровый венок, Филемон всыпал в рот целую солонку, а ты накормил прекрасным свежим хлебом. Неужели после этого я стану считать победителем кого-нибудь, кроме тебя?

   — Можешь не сомневаться, — добавил Леонтей, — что с этого дня в каждом твоём зрителе стало хоть ненамного меньше Кнемона и больше Менандра.

Друзья засыпали комедиографа поздравлениями, и он улыбнулся.

Учитель

Ночь была холодной и ясной. Почти полная луна заливала сад. Эпикур отложил книгу и вышел на дорожку. Как он и думал, занавеска в окошке Метродора светилась изнутри. Философ подошёл к двери ученика и тихо постучал.

   — Можно к тебе?

   — Конечно, учитель.

Юноша сидел на постели перед светильником, упёршись локтями в колени и опустив подбородок на сжатые кулаки. Эпикур отодвинул лежавший на одеяле нераскрытый книжный футляр, присел рядом.

   — Наверно, время нам поговорить? — спросил он.

   — Наверно, время, — вздохнул Метродор, — кажется, больше не выдержу.

   — Ты плохой ученик, мой друг. В таких случаях надо договариваться с собой, принимать решения и действовать.

   — Но я оказался между Скиллой и Харибдой.

   — Скилла, вероятно, Леонтия? — понизив голос, спросил Эпикур. — Кто же Харибда?

   — Ты. Твоё учение. Ведь ты предостерегал...

Неожиданное сравнение заставило Эпикура улыбнуться, но он постарался, чтобы это не отразилось на его голосе.

   — Ну, эти два чудовища не так уж страшны, Метродор. С ними можно поладить.

   — Мне кажется, избрав Леонтию, я предам тебя, — прошептал Метродор.

Эпикур почувствовал, что он дрожит, и крепко обнял ученика за плечи:

   — А тебе не кажется, что твоя Харибда вовсе не я, а ты сам? Что ты безотчётно наряжаешь в мой гиматий собственных демонов?

   — Учитель! — простонал Метродор. — Что же мне делать?

   — Забыть обо мне и об учении, обо всём, кроме... послушай, то, что с тобой происходит, естественно. Помнишь, в «Пире» Сократ сказал: любовь — дорога к бессмертию. Разве путь к такой цели может быть лёгким? Две Афродиты — старшая и младшая — возвели на нём невидимые стены, и никто, кроме тебя самого, не в состоянии преодолеть их.

   — Но ведь ты не советовал нам...

   — Что из того? Исполнение естественных желаний тоже иногда ведёт к страданиям. Приходится взвешивать, окупит ли одно другое, и каждый решает это для себя. Смотри — Леонтей и Фемиста женаты уже пятнадцать лет, разве они плохо живут? Но заметь, это исключение. И виновата тут не только природа, но и наши обычаи, ведь у нас супруги редко знают любовь душ — Афродиту Уранию. И как им признать её, если о чувствах невесты вообще не думают?

Метродор немного успокоился.

   — Даже у Менандра, — вспомнил он, — ни одну из невест не спросили, согласна ли.

   — Это не всё, — продолжил Эпикур, — любовь умеет ставить ловушки. Влюблённый уверен, что любит навеки, но это обман Афродиты. Самое глубокое чувство редко длится больше десяти лет. И когда оно ослабевает, связанные браком часто начинают вести друг с другом войну за независимость. Если, конечно, кроме любви, их не соединяла дружба. Прибавь сюда заботы о семье, и ты согласишься — это не для мудреца. Но, Метродор, не всем же быть мудрецами?..

   — А она, — прошептал Метродор, — как ты думаешь?..

— Друг мой, здесь тебе ни я, ни твои демоны не помогут. Спроси её наедине и узнаешь. Если вы доверяете друг другу, то плохого от этого случиться не может. А если ты боишься краха, то лучше шагнуть ему навстречу, чем изнывать от неизвестности.

Эпикур знал, что Метродора ещё ждут впереди потрясения и не скоро он сможет вернуться к ровной и радостной жизни общины. Но, наверно, каждый должен пройти этот путь, и счастлив тот, кто преодолеет его по горному гребню, оставив в стороне болота низин.

Утром Эпикур предложил устроить большую, на весь день, прогулку в Агру и чуть дальше по отрогам Гимет. Ученики с восторгом согласились. Быстро собрались в дорогу, и скоро девять членов общины, включая Леонтию и Миса, уже шагали навстречу солнцу к зелёной волне гор. Около полудня пришли в Агру, там посетили знаменитый храм Деметры и скромное святилище Афродиты, немного отдохнули, и Эпикур повёл компанию к Верхнему источнику.

Широкая натоптанная тропа, полого забираясь вверх, шла по волнистому склону через луга медоносных трав, чтобы за мягким перевалом нырнуть в долину ручья. Эпикура одолевали разные чувства. Конечно, он вспоминал, как много лет назад шёл этой же дорогой с совершенно чужой и тем не менее необъяснимо близкой девушкой и рассказывал ей что попало, боясь только одного — наскучить. Он оборачивался назад, замечал, что шедшие в хвосте Метродор и Леонтия всё больше отстают от остальных, и его сердце наполнялось теплом. Но рядом с мыслями об Афродите, присутствие которой он ощущал, шли и другие: о древности, доброте и надёжности матери-земли. Жестокие бури пронеслись над миром и над этим краем, рушились империи, возникали и погибали страны, полчища людей шли за дерзкими вождями убивать друг друга, чтобы тот или другой полководец мог назвать себя властителем какого-то куска земли. А земле, казалось, не было до этого дела. Как прежде, как тысячи лет назад, ветер колыхал траву цветущих лугов, так же гудели над ними пчёлы и пели жаворонки.

Всё-таки кое-что изменилось. Тропу там, где она шла над обрывом, немного расширили, в одном месте для этого был даже стёсан угол скалы. Вероятно, источник входил в моду. Эпикур начал опасаться, что место дорогих ему воспоминаний испорчено чьим-нибудь грубым вмешательством. Но этого не случилось, афиняне умели ценить красоту.

Эпикур первым вышел на безлюдную поляну перед источником. Здесь всё осталось по-прежнему — замшелая плачущая скала под платанами, продолговатая чаша, собирающая воду, и плоские каменные обломки, как будто созданные для того, чтобы на них отдохнуть после утомительного подъёма. Только одно новшество привлекло внимание философа. Левее чаши появился небольшой алтарь из светлого камня в виде ребристой колонки с нарядной коринфской капителью. Эпикур подошёл и увидел посвятительную надпись, выбитую на прямоугольном основании.

«Нимфам этих мест от Филоктимоны», — прочёл он и долго не мог оторвать взгляда от этих слов. Подошедшие спутники столпились у чаши напиться родниковой воды из горсти, ополоснуть мокрое от пота лицо. Слышались восхищенные возгласы.

   — Да, было во имя чего тащиться сюда, — провозгласила Фемиста. — Слава Эпикуру, открывателю родника!

   — Можно подумать, что я его создал, — улыбнулся он.

Путешественники, отдыхая, расселись и разлеглись на камнях, казалось, никто не проявлял беспокойства по поводу отсутствия пары, хотя каждый время от времени поглядывал на тропу. Наконец отставшие появились. Метродор, глупо улыбаясь, вёл Леонтию под руку, на её лице можно было прочесть волнение и торжество.

   — Мы решили пожениться, — объявил Метродор.

   — Давно бы так! — захлопала в ладоши Фемиста. — Леонтей, наше войско растёт!

Молодых людей окружили, засыпали серьёзными и шутливыми пожеланиями. Потом все поели лепёшек и сыра, запивая вкусной водой источника. Когда трапеза закончилась, Эпикур поднялся и сказал, что хочет дать жениху и невесте напутствие. Наступила торжественная тишина, только струи воды шумели, падая со скального уступа в чашу.

   — Метродор и Леонтия, — проговорил Эпикур, ощущая, что в этих двух близких людях, может быть, осуществляется его потерянное, — послушайте, что я скажу, и постарайтесь, насколько возможно, следовать моему совету. Пуще всего в жизни, больше даже, чем любовь, берегите дружбу. В любви много жадности, и она может толкнуть на нарушение законов дружбы, помните это. Не ревнуйте — ревность это недоверие, не пытайтесь переделать друг друга на свой лад — это стремление к власти, не теряйте разума, не бойтесь говорить друг другу правду, старайтесь друг друга понять, и, может статься, остальные ещё позавидуют вашему счастью.

Немного помолчали, потом Гермарх достал таблички и стал быстро записывать слова учителя, а Фемиста объявила, что будет петь. У неё был сильный высокий голос, но она редко показывала его, шуточные песенки, которые она напевала целыми днями, не требовали этого. Сейчас Фемиста пела всерьёз. Она выбрала старинную любовную песню, сложенную три столетия назад соотечественницей Гермарха лесбосской поэтессой Сапфо:

Метродор тихо подошёл к Эпикуру, сжал его плечо и прошептал:

— Знаешь, что она ответила, когда я сделал ей предложение? Сказала, что мечтала об этом с тех пор, как меня увидела.

От Менандра Леонтия получила приданое, которого хватило на покупку скромного домика рядом с жилищем Леонтея. Метродор собирался вообще обойтись без свадьбы, но Гликера не могла этого допустить, друзья и Эпикур тоже советовали не пренебрегать старинными обычаями, в которых было много торжественности и красоты. Наконец наступил день свадьбы.

Эпикур с учениками, Менандром, Гликерой и пирейскими подругами Леонтии сопровождали жениха и невесту. Нарядные, с венками на головах, они отправились сперва в храм Геры, чтобы пройти обряд подготовки к браку. Там были принесены бескровные жертвы, жрец и жрица пропели благословляющие молитвы. Из храма весёлая толпа отправилась в Мелиту, в дом Менандра, где виновники торжества и собравшиеся угостились, отдохнули и послушали игру на флейте.

Потом Менандр среди торжественной тишины совершил обряд передачи невесты жениху. Он принёс жертву на алтаре домашних богов и объявил, что отдаёт Леонтию Метродору и отныне она перейдёт под опеку покровителей его дома. Менандр взял девушку за руку и сделал вид, что хочет подвести её к Метродору, но тут с криками и шутками налетели подруги и увлекли невесту на улицу. Леонтия поднялась на золочёную, украшенную цветами колесницу, лицо ей закрыли покрывалом. Фемиста уселась рядом с ней, Леонтей с брачным факелом вышел вперёд, и процессия двинулась в Керамик. Тотчас же Фемиста начала свадебную песню:

   — Гимен, Гимен, о! — подхватили остальные. — О, Гимен, Гименае!

Белая ухоженная лошадь степенно ступала по неровной глине и щебёнке афинских улиц. Прохожие останавливались, провожали шествие глазами, некоторые, надеясь на угощение, шли следом.

Песни не смолкали, каждый из гостей вспоминал или тут же выдумывал куплет, остальные поддерживали его, без конца повторяя: «О, Гимен, Гименае!» Всё шло как на обычной афинской свадьбе, только невеста вела себя не совсем по правилам. Иногда она откидывала покрывало, оглядывалась, и все видели её сияющее лицо.

   — Что ты делаешь! — возмущалась Фемиста. — Ты же должна изображать горе!

   — Да ну тебя, — смеялась Леонтия. — Что же я, не могу посмотреть на собственное свадебное шествие?

   — Бесстыжая! — ворчал кто-то в толпе.

   — Помолчи, если хочешь угоститься, — советовали ему, — мало ли у кого какие обычаи.

Около снятого Метродором домика колесница остановилась, и Леонтия сошла на землю. Теперь полагалось разыграть сцену похищения, в которой жених должен был отбить кричащую невесту у подруг и на руках перенести через порог. Но Леонтия рассудила по-своему.

   — Слушайте все! — провозгласила она. — Я ввожу новый, эпикурейский свадебный обычай, означающий не захват невесты женихом, а их союз и согласие! Метродор, друг мой, дай руку, я хочу, чтобы мы вошли в дом вместе.

Тут Гликера не выдержала.

   — Прекрати дурить, — приказала она, — не порти свадьбы!

   — Я не порчу, а делаю лучше, — ледяным тоном возразила Леонтия. — Этот шаг я желаю сделать сама!

   — Не нарушай обряда! — прошипела Гликера. — Ты же будешь несчастна, он бросит тебя через месяц!

   — Оставь её, — сказал Менандр. — Она смелая девочка и знает, что делает.

Следом за Леонтией и Метродором гости ввалились во внутренний дворик, где уже были приготовлены столы. Горожанам, провожавшим свадьбу, угощение вынесли на улицу. Эпикур и Менандр поместились рядом с женихом и невестой, для которых был приготовлен особый стол со специально приготовленными кушаньями. Молодых обрызгали очистительной водой и усадили за стол. На нём лежали пирог и хлеб, стояло блюдо с фруктами и кувшинчик вина. Обычай требовал, чтобы всё это они поделили и попробовали на глазах гостей. Метродор разломил пирог и подал Леонтии большую часть.