Через полтора месяца на исходе тихого туманного дня корабль, вёзший из Синопы триста кожаных мешков пшеницы, входил в пирейскую гавань Зея. Путешественники, погрузившиеся на него в Лампсаке декаду назад, стояли у левого борта, разглядывая берег. Эпикур показывал ученикам достопримечательности Пирея, как когда-то ему показывал их Памфил. Они опять плыли мимо стоянок священной ладьи Тесея и государственных кораблей «Парал» и «Аммоний», который был когда-то «Саламином». Потом пошли склады, и, наконец, распахнулась окружённая колоннадами рыночная площадь со знаменитыми изваяниями Народа и Зевса.

В одном из домов, глядевших на площадь, жил Менандр. Эпикур внимательно осматривал правую сторону гавани, боясь, что не узнает его. Но площадь мало изменилась за прошедшие годы, дом Менандра, двухэтажный, нарядный, с шестиколонным портиком, как прежде, поднимался над белой стеной и голыми деревьями сада. Эпикур указал на него спутникам. Утомительное путешествие подходило к концу.

Менандр встретил гостей с радостью. Казалось, он почти не изменился с тех пор, как они с Эпикуром расстались. Комедиограф брил лицо, и это его молодило. Тот же иронический рот, весёлые глаза, слегка оттопыренные уши.

   — Счастлив антигонствовать вас в моём доме, — торжественно провозгласил он, когда суматоха встречи и знакомства закончилась. — Деметриед, судя по запаху, скоро будет готов, и мы сможем отлично постратоклствовать.

   — Надеюсь, — в тон ему ответил Эпикур, — что скоро и ты сможешь поэпикурействовать у меня в гостях.

   — Свидетель Аполлон! — воскликнул Менандр. — Думаешь, я острю? Нет, мои милые, я просто ещё не пришёл в себя от новой выдумки Стратокла. Позавчера он провёл закон, по которому месяц мунихион переименовывается в деметрион, праздник Дионисии — в Деметрии, а последний день каждого месяца должен отныне называться деметриадой. Кроме этого, население Аттики делится теперь не на десять фил, а на двенадцать, потому что прибавлены две новые — Антигонида и Деметриада.

   — Интересно, а мы с тобой в них не попали? — спросил Эпикур.

   — Вопросы — Стратоклу, — ответил Менандр. — Ну как вам всё это?

   — Вполне деметрийно, — кивнул Леонтей.

Менандр жил на широкую ногу. Он дал гостям отдохнуть, потом они поужинали вкусно и сытно, устроясь на удобных ложах. Разговор то и дело переходил на политику. Эпикур недоумевал, как могло получиться, что Афины, прославленные своей гордостью и прямотой, смогли унизиться до такой омерзительной лести?

   — Думаю, это не случайно, — сказал Менандр. — Всё дело в нашей былой свободе и нынешней демократии. Те же Митилена или Лампсак почти всегда зависели от персов, Афин, Спарты или, как теперь, от Антигона. При этом, не имея полной свободы, они давно научились сохранять достоинство и внутреннюю независимость. А нам эта наука неизвестна. Сейчас, оттеснённые Кассандром, демагоги принялись сводить счёты с противниками, для этого ищут поддержки царя и соревнуются в угодничестве. Прежде их удержала бы ответственность за судьбу страны, но поскольку теперь судьба Афин перешла в другие руки, они заботятся только о себе.

   — Довольно о политике, — попросила подруга Менандра Гликера.

Она развлекала гостей шутками, была мила и разговорчива. В конце ужина она объявила, что в дом зашёл погреться какой-то старый чудак и хочет, в качестве платы за гостеприимство, порадовать хозяев исполнением старинных песнопений.

Менандр пытался протестовать, но Гликера не уступала, и он в конце концов, «только из снисхождения к возрасту бродяги», согласился. Хозяйка вышла из комнаты и привела, вероятно, почти слепого, согнутого старичка с посохом и исцарапанной лирой, совершенно седого, заросшего, одетого в нищенскую хламиду.

Певца усадили на стул, дали хлебнуть вина, он откашлялся, поблагодарил и на мотив третьей песни «Илиады» затянул «Войну мышей и лягушек». В его нарочито-серьёзном исполнении эта классическая пародия имела общий успех. Особенно то место, где Зевс собрал богов и, показав величие готовых к битве войск, спросил: «Не желает ли кто за лягушек иль за мышей воевать?» Ответ Афины, пропетый тонким обиженным голосом, заставил слушателей хохотать до слёз:

В недлинной песне содержались все традиционные сцены эпоса: беседы полководцев, вызов на битву, схватка, поражение мышей и появление их юного героя Блюдоцапа, который начал истребление лягушачьего войска, стремясь вообще искоренить их род.

«Что и могло бы случиться, — торжественно пропел высоким голосом старик, — если б с Олимпа Кронион, сжалившись, в помощь лягушкам не выслал новых защитников. Раками их называют...»

   — Награди его щедро, Менандр, — попросил Эпикур, отдуваясь после хохота. — Вот уж не думал, что в Аттике ещё водятся бродячие рапсоды!

   — Не только в Аттике, но и в Пирее, — ответил Менандр, используя «лестницу», любимый риторический приём Демосфена, — не только в Пирее, но и в этом доме, и не только в нём, а прямо внутри моего семейства! Ну-ка, Леонтия, покажись!

На пол полетели седой парик, борода и нищенский плащ. Перед восхищенными зрителями возникла худощавая, немного нескладная девушка с большими глазами на грубоватом лице.

Она снова раскланялась, вызвав ещё более долгие аплодисменты, и, довольная, присела на ложе к Гликере.

Заговорили о будущем. Оказалось, Колот, предупреждавший о том, что афинские власти могут ополчиться на философов, был недалёк от истины. Недавно некто Софокл провёл закон, по которому запрещалось держать или основывать в Афинах философские школы без разрешения Собрания. Скорее всего, закон был направлен специально против перипатетиков, которым покровительствовал Деметрий Фалерский. Феофрасту с учениками действительно пришлось покинуть Афины. Заодно пострадали ещё несколько философов-метеков, и среди них известный недоброжелатель Феофраста Навсифан.

   — Не волнуйтесь, разрешение будет, — успокоил Эпикура Менандр. — Мы призовём на помощь моего близкого друга Демохара. Кстати, он племянник Демосфена. Видели бы вы, как он кипит при одном только упоминании Стратокла!

   — Можно действовать проще и вернее, — предложила Гликера. — Завтра я встречусь с Деметрием и могу замолвить словечко.

   — Только не это, — запротестовал Эпикур. — Мой девиз: «Проживи незаметно».

   — Не хитри, мой милый, — отозвался Менандр. — Не для того ли ты явился в Афины, чтобы твоя философия стала более заметной?

   — Отчасти для этого, — согласился философ, — но одно дело жить так, чтобы к тебе приходили и старались подражать, совсем другое — превращаться в зазывалу и балаганщика или ещё хуже — плясать в блеске чужой славы.

   — Ты не знаешь Деметрия, — сказала Гликера. — Это тонкий образованный человек, он талантлив, красив, прост в обращении, сказочно щедр.

   — Пусть так, — согласился Эпикур. — Но что мне до этого? У нас разные цели, и я не хочу его покровительства. Ну представьте себе, идёт через кусты лев. За его шкуру цепляются клещ и гусеница. Дальше — охотник убивает льва, сдирает шкуру, моет её в потоке, и клещ с гусеницей тонут. Или ещё проще: лев ложится отдохнуть и своим весом давит гусеницу и клеща, даже на заметив этого. Клещ получил по заслугам — он пил львиную кровь и ради этого рисковал. Но гусеница? Во имя чего погибла она? Листик смородины служил ей домом, пищей и питьём, она тихо жила, радуясь дождю и солнцу, и, может быть, со временем смогла бы стать бабочкой и взлететь в небо, поразив мир своей красотой.

   — Ты прав, — согласился Менандр и захлопал в ладоши.

Наутро, когда Менандр с Эпикуром собрались ехать в Афины, появилась встревоженная Гликера и сообщила, что Леонтия убежала из дому.

   — Зачем, куда? — не понял Менандр.

   — Я собиралась сегодня показать её царю.

   — А она ушла из дому?

   — Ну да, и оставила записку, что не вернётся и чтобы её не искали. Гегестрата обошла её подружек, но пока не нашла. Ничего, как найдётся, я уговорю глупышку быть похрабрее.

   — Зря ты это затеяла, — нахмурился Менандр, — тем более что Леонтия не блещет красотой.

   — Что ты понимаешь в мужчинах! — воскликнула Гликера. — Я на месте Деметрия давно бы очумела от красавиц и просто накинулась на нашу дурнушку. Кроме того, он обязательно должен был клюнуть на её происхождение.

   — Происхождение? — не понял Эпикур.

— А ты не знаешь? — удивилась Гликера. — Это же дочь Гарпала и Пифоники. Гарпал оставил её Хариклу, тот передал Фокиону, и она жила в его доме, пока не умерла вдова стратега. Тогда сын Фокиона Фок выгнал девочку, и я взяла её к себе. Всё же я была полтора года её мачехой, когда Пифоника умерла, Гарпал позвал меня в Вавилон.

Вскоре повозка была готова, и они втроём отправились в город. Менандр и Эпикур вышли за Дипилонами, а Гликера отправилась дальше, сегодня у неё в городе была масса дел, в том числе обед у Деметрия.

Сперва они зашли к хозяину участка, о котором писал Менандр, и осмотрели продававшееся владение. Это был сравнительно ровный треугольный кусок земли с просторным, деревенского типа, ветхим домом, запущенным садом и полуразвалившимися хозяйственными пристройками. Эпикуру участок понравился, и он договорился с хозяином, что на днях зайдёт ещё. Нужно было показать владение ученикам, особенно Идоменею, который был старше Эпикура и разбирался в делах такого рода намного лучше.

Покинув сад, они направились дальше. Эпикур с любопытством оглядывался. Афины заметно изменились за эти шестнадцать лет. Улицы, храмы и статуи остались теми же, изменились афиняне. Как-то хитро и недоверчиво смотрели глаза, на лицах отпечатались бесконечные мелкие заботы и опасения, как бы завтра не стало хуже, чем было вчера. Друзья вошли на Агору со стороны улицы Шествий. У Метроона на прежнем месте покоилась бочка Диогена. Двое заросших парней наперебой предлагали желающим рассказать о философе, его высказываниях и учении и показать, как он лежал в пифосе. Эпикур грустно усмехнулся. Рынок был завален памятными безделушками — маленькими глиняными копиями известных статуй, посудой с рисунками на сюжеты, связанные с Аттикой, горшочками знаменитого мёда, который пчёлы собирают с Гимет. В рыночной толпе преобладали люди из войска Деметрия, явившиеся сюда посмотреть на памятники былой славы города.

Около фола стояли македонские воины, охранявшие вход. Там, в здании пританея, поселили Деметрия.

   — Могли бы и в Гефестионе, раз уж он у нас бог-освободитель, — усмехнулся Менандр. — Правда, в храме нет такого прекрасного обеденного зала.

   — А это что за сборище? — спросил Эпикур. — Желающие поглазеть на Освободителя?

   — Нет, жаждущие служить. Деметрий нанимает корабельщиков, мастеров, всякого рода изобретателей. Платит, надо сказать, щедро, и видишь — отбоя нет.

Демохар жил в доме, который когда-то принадлежал Демосфену. Он провёл гостей в комнату со знакомым Эпикуру изображением рождения Афины. Демохару было около тридцати, в стрижке бороды и причёске он подражал Демосфену, на которого и в самом деле был похож. Он долго глядел на Эпикура, потом вздохнул и сказал:

   — Каждый раз, когда я вижу человека, хоть как-то связанного с Демосфеном, мне хочется совершать что-нибудь значительное.

   — Да ты и так почти в него превратился, — засмеялся Менандр. — Тебе только не хватает знаешь чего? Возраста.

   — Ну, это я со временем наверстаю, — пообещал Демохар.

Он стал рассуждать о положении Афин, которые хотел со временем вывести на путь, найденный родосцами. Родос, освободившись в первые же дни после смерти Александра, сумел сохранить нейтралитет в непрерывно воюющем мире. Родосцы вели только одну войну — с пиратами и ухитрялись находиться в мирных отношениях и торговать со всеми соседями, даже если те воевали между собой.

   — Ладно, — остановил его Менандр, — скажи лучше, как Эпикуру получить разрешение на открытие школы.

   — Всё очень просто, — ответил Демохар, — сперва мы сходим в Булевтерий, куда пока переселились пританы, и попросим поставить вопрос на Собрании. А потом Эпикур покажется народу, а я скажу небольшую речь, объясню, какой он хороший, демократичный, не имеющий отношения к Ликею, и, думаю, всё будет в порядке. Но до этого, Эпикур, тебе надо пройти повторную докимасию. Это будет несложно, потому что ты служил, а списки эфебов сохранились.

   — Я смотрю, ты обо мне кое-что знаешь, — сказал Эпикур.

   — Твой друг Менандр столько раз рассказывал мне о ваших общих подвигах!.. Кстати, поскольку день Собрания зависит от погоды, тебе придётся немного пожить в Афинах. Приглашаю погостить у меня.

   — Благодарю, — кивнул Эпикур, — только меня немного испугал план твоей речи. Видишь ли, я лучше откажусь от школы в Афинах, чем допущу по отношению к себе какую-либо ложь.

   — Прекрасно! — воскликнул Демохар. — Такого сколарха вдвойне приятно поддержать. Но не беспокойся, ложь мне не понадобится, твоя жизнь и твоё учение дают мне достаточно кирпича для построения речи. Первое — ты участник Ламийской войны, сражался против Антипатра, отца Кассандра, злейшего врага Деметрия, отличился при Платеях, осаждал Ламию. Было?

   — Было, — согласился Эпикур.

   — Послан в Афины с личным поручением Леосфена, — добавил Менандр, — воевал у Рамина с Клитом, врагом Антигона.

   — Был писарем в посольстве вместе с Деметрием Фалерским, — в тон ему продолжал Эпикур.

   — Э, нет, — сказал Демохар, — этого нам не нужно. Ты что, по своей воле попал в посольство?

   — Нет, по приказу Фокиона.

   — Тогда к твоим побуждениям этот эпизод не относится, и я его упоминать не буду. Надеюсь, ты не возражаешь?

Эпикур не возражал.

   — Потом по милости врагов Деметрия ты вынужден был покинуть Афины и какое-то время жить под властью Лисимаха, противника Антигона и Деметрия. Но вот Афины вновь получили свободу, и ты вернулся в родной город, который любишь и чтишь. А потом я скажу, что ты учишь честности, умеренности, справедливости, уважению к людям, а кроме того, познал все тайны природы. Ну что, разве плохо?

   — Нет, не плохо, — согласился Эпикур, — только говори чуть-чуть поскромнее. А сколько ты возьмёшь за хлопоты?

   — Неужели ты думаешь, — улыбнулся Демохар, — что я стану брать плату с автора «Писем»?

Через шесть дней на Пниксе состоялось Собрание, которое разрешило Эпикуру открыть школу. Ему пришлось подняться на бэму и сказать, что он собирается учить нравственной жизни и денег за обучение брать не станет. Потом серьёзно и коротко выступил Демохар, а за ним, неожиданно для Эпикура, ещё двое горожан. Оказалось, они вместе с Эпикуром служили в отряде Каллия и помнили его. Эпикуру так и не удалось выяснить: сами ли они решили выступить или их разыскал и попросил об этом Демохар. Как бы то ни было, большинство проголосовало «за».

К этому времени были закончены переговоры о приобретении «Сада», как члены эпикуровской общины стали называть приглянувшийся всем участок. Хозяин требовал два таланта, Эпикур предлагал один. В конце концов сошлись на таланте с третью — восьмидесяти минах.

Истратив на покупку сада почти все накопленные деньги, афинская школа Эпикура начала существование.

Среди забот по ремонту помещений и очистке сада Идоменей, работавший в молодости каменотёсом, сбил с наддверной плиты старую надпись: «Да не войдёт сюда дурное». С этой надписью связывали высказывание Диогена, который будто бы, увидев её, в изумлении воскликнул: «А как же войти в дом самому хозяину?» Вместо сбитой Идоменей выбил новую: «Здесь живёт радость».