Эпикур волновался. В первый раз он решился прочитать друзьям своё «Письмо». Книга была не готова, несколько глав надо было дописать, кое-что додумать. Но откладывать он не мог, завтра они с Тимократом покидают Афины.

Эпикур потерял права гражданства и не имел средств платить налог в качестве иностранца-метека. Он хотел вернуться на Самос, но постановлением Пердикки афиняне изгонялись с острова, так что и Неокл с семьёй оказывался на положении изгнанника. Тогда Тимократ пообещал, что поможет Эпикуру и его родным устроиться в Лампсаке.

Они оставляли опустевший и погрустневший город, где люди отворачивались друг от друга и девять тысяч оставшихся гражданами ещё ощущали стыд перед двенадцатью тысячами, лишившимися родины. Теперь всем в Афинах заправлял Демад. Не последнюю роль при нём стал играть Демия. Это отразилось и на Софане, который смог за бесценок приобрести прекрасный дом, конфискованный у кого-то из изгнанных друзей Македонии. Эпикур не раз встречал на улице неразлучных Софана и Демию, высокомерных, одетых в дорогие ткани. Софан уже не узнавал старого приятеля.

Эпикур со многим прощался в эту осень. Кроме Памфила и Демосфена, не стало ещё двух великих стариков, которых он чтил как учителей: в Халкиде на Эвбее умер Аристотель, в Коринце — Диоген.

С грустью Менандр глядел на уезжавших. Языки пламени колыхались в многофитильной лампе и оживляли каменные лица драматургов, которые, казалось, тоже выражали печаль.

   — Слушайте, — сказал Эпикур, — то, что я прочту, — это заготовка, основа без утка или доска без картины, скорее даже половина доски. Но не в этом суть. Кажется, — не мне судить, — я действительно сумел понять, что такое жизнь согласно человеческой природе, какова эта природа и почему именно такова, а значит, нащупать и путь к счастью.

   — Однако ты преуспел в красноречии, пока мы с Тимократом скитались по Фессалии, — заметил Менандр.

   — Что — я! Вы бы послушали Софана, когда он обличал Фрину.

   — Не отвлекайся, — попросил Тимократ, — а то предисловие получится длиннее книги. Ты начал о дороге к счастью.

   — Хорошо, — кивнул Эпикур. — Так вот, Диоген нашёл своё счастье, но сам сказал мне, что его путь не каждому по силам. А путь Аристиппа мало кому по средствам, да и куда он ведёт, видно по Стратоклу. Мой путь годится для большинства, он избегает нищеты и роскоши, скал и пропастей, железных цепей и колдовских снадобий. Он ведёт человека вместе с друзьями по цветущим лугам под ясным небом.

   — Ну, прямо элевсинские острова блаженных, — улыбнулся Менандр.

   — Так и есть. Мы все живём на них, только, занятые суетой, не желаем этого видеть. Мы ещё дойдём до этого, а сейчас давайте я всё-таки почитаю.

Эпикур развернул свиток и подсел поближе к лампе.

   — Прежде всего, — начал он нетвёрдым от волнения голосом, — ничто не возникает из ничего, — иначе всё возникало бы из всего, не нуждаясь ни в каких семенах. И если бы исчезающее разрушалось в ничто, всё давно бы уже погибло. Какая Вселенная теперь, такая она была вечно и вечно будет, потому что изменяться ей не во что, — ведь, кроме Вселенной, нет ничего, что могло бы в неё войти и внести изменения.

Вселенная же состоит из тел и пустоты. Что существуют тела, подтверждает наше ощущение, а если бы не существовало того, что мы называем пустотой или простором, то телам не было бы где двигаться и сквозь что двигаться. А кроме тел и пустоты, нельзя найти никакой самостоятельной сущности.

Некоторые тела — сложные, а другие — те, из которых сложные составлены. Это атомы, неделимые и неизменяемые. Они не содержат пустоты и поэтому совершенно плотны и несокрушимы.

Далее, Вселенная беспредельна. В самом деле, что имеет предел — имеет край, а край — это то, на что можно смотреть со стороны, стало быть, края и предела Вселенная не имеет. Беспредельна она и по множеству тел, и по обширности пустоты. Атомы же разнообразны по виду, и в каждом виде количество атомов беспредельно, но количество разных видов имеет предел. Атомы не имеют никаких иных свойств, кроме вида, величины и веса. Величина для атомов возможна не всякая: так, никакой атом не доступен чувству зрения. Движутся атомы непрерывно и вечно, потому что начала этому быть не могло.

Миры бесчисленны, и некоторые схожи с нашим, другие — нет. В самом деле, так как атомы бесчисленны, они разносятся очень далеко и не могут израсходоваться ни на один мир, ни на любое ограниченное число миров, схожих с нашим или несхожих.

   — Это всё по Демокриту? — спросил Тимократ.

   — Не совсем. Во-первых, ход рассуждений. Я начинаю с неуничтожимости вещей, факта безусловного. Из этого вытекает существование вещей и пустоты. Дальше разбирается и то и другое. Ещё я отошёл от Демокрита вот где: он считал число видов атомов бесконечным и допускал, что они могут иметь любую величину. Я же считаю число видов ограниченным, а величину — неощутимо малой, потому что предложение Демокрита не подтверждается фактами.

   — И ты считаешь, что таких миров, как наш, множество? — с сомнением проговорил Менандр.

   — Конечно, гораздо труднее представить себе, что наш мир один-одинёшенек.

   — А что подразумевается под непохожими?

   — Дело в том, — принялся объяснять Эпикур, — что миры образуются сами собой без помощи разума или воли. Собирается облако летящих атомов, в нём возникает вихрь, как в быстрой реке, а дальше атомы начинают сцепляться, создавать массы, вытеснять друг друга. Но на образование каждого мира может собраться неодинаковое количество атомов, тогда они получатся другого размера с другим числом светил. Без Луны или Солнца, или с несколькими Солнцами, или совсем без звёзд. А может оказаться нехватка или избыток атомов какого-нибудь вида, и получится мир, весь залитый водой без единого островка, или, наоборот, из одной только земли, совершенно безводный. Похожие на наш обязательно должны быть — раз уж один такой появился, значит, нет запрета на появление похожих. А о непохожих можно только гадать, но особого смысла я в этом не вижу.

   — Образуются сами? — покачал головой Тимократ.

   — Да. Это я позаимствовал у Эмпедокла. Он заметил, что целесообразное прочнее беспорядочного и может накапливаться.

   — А скажи-ка мне, — остановил Эпикура Менандр, — как ты ухитрился, сохранив демокритовскую множественность миров, объяснить естественные движения тел? Ведь нельзя же отрицать стремление всего тяжёлого к центру Мира.

   — Очень просто. Никакого центра не существует, есть только направление сверху вниз, в котором и идёт естественное движение атомов.

   — Но тогда они бы давно упали.

   — А куда? Ведь Вселенная не знает края, и всё в ней вечно падает из бесконечности в бесконечность.

Но Менандра, прошедшего перипатетическую школу, не так-то легко было сбить. Он стал доказывать, что поскольку воздух и огонь стремятся вверх, а земля и вода — вниз, то, если бы Эпикур был прав, вещество Вселенной давно бы расслоилось. Эпикур возразил, что, по Демокриту, движение воздуха вверх происходит за счёт вытеснения более лёгких атомов более тяжёлыми, и воздух стремится туда же, куда земля. Камень тонет в воде, тесня её вверх, вода в свою очередь вытесняет воздух, а воздух — огонь. И как крабы живут на дне водяного моря, так мы — на дне воздушного.

   — И Земля, по-твоему, не шарообразна?

   — Конечно нет. Все эти пифагорейские построения противоречат очевидности. Я, как и Демокрит, принимаю анаксагоровскую систему Мира. Она лучше других позволяет объяснить его саморазвитие.

   — Скажи, — вмешался Тимократ, — если всё развивается само собой, то выходит, ты отрицаешь существование богов?

   — Вовсе нет, — ответил Эпикур. — Ведь мы иногда ощущаем их присутствие или видим во сне. Причём все согласны, что боги блаженны и вечны. Но если это так, то они не могут воздействовать ни на наш мир, ни на другие. Боги — это какие-то существа, построенные из тонкого вещества, похожего на атомы света, они живут в пространстве между мирами, иногда навещают нас, чтобы разделить нашу радость и насладиться красотой земли, но не вмешиваются в наши дела. Они для нас — идеалы красоты и блаженства, но не больше, иначе придётся считать их смертными и знающими страдание.

   — Вводить таких богов — всё равно что от них отказаться, — сказал Тимократ.

   — Но это же и прекрасно! — воскликнул Эпикур, — Это значит, что человек властен над собственной жизнью и собственным счастьем. Только он, и никто, кроме него! Но слушайте дальше.

Он читал об ощущениях, об атомах света, уходящих от тел и уносящих как бы их тончайшие оболочки или оттиски, которые воспринимаются глазами, о природе слуха и обоняния, о тончайших атомах души, рассеянных по телу и составляющих в нём чувствующую и мыслящую основу.

   — «Бестелесное» в обычном понимании, — читал он, — есть то, что можно понять как нечто самостоятельное; но ничего бестелесного, кроме пустоты, не существует, пустота же не может ни действовать, ни испытывать действие. Поэтому, когда разрушается весь наш состав, то душа рассеивается и не имеет больше ни прежних сил, ни движений, ни ощущений.

Поэтому смерть для нас — ничто: ведь всё, и хорошее и дурное, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Если держаться этого мнения, то смертность жизни станет для нас отрадна, не оттого, что к ней прибавится бесконечность времени, а оттого, что от неё отнимется жажда бессмертия. Поэтому ничего нет страшного в жизни для того, кто по-настоящему поймёт, что нет ничего страшного в не-жизни. Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Она не существует ни для живых, ни для мёртвых, для одних она не существует сама, а другие для неё не существуют.

   — Это ты взял у Диогена, — сказал Менандр, — но записал отлично.

   — А Диоген — у Демокрита, — уточнил Эпикур, — причём он ничем не обосновывал своё убеждение, а я, как и Демокрит, вывожу из самой стройной физической теории. Но суть не в этом. Для меня физика — это только булыжники для вымостки дороги к счастью. Согласитесь — больше всего мешает счастью страх. Страх перед смертью, перед судьбой, перед страданием. Тот, кто ступит на мой путь, должен избавиться от страхов.

   — Опять Диоген, — улыбнулся Менандр.

   — Но он за свободу от страхов платил отказом от радостей жизни, без чего вполне можно обойтись.

   — Мы всё время перебиваем Эпикура, — сказал Тимократ. — Если так будет дальше, то, пожалуй, сегодня не доберёмся до этики.

   — А она ещё и не написана. — Эпикур отложил свиток. — Но суть её такова: гедонисты утверждают — страдание есть отсутствие наслаждений, я же говорю — наслаждение есть отсутствие страданий. Мы — такая же часть природы, как всё остальное, значит, для нас хорошо то, что естественно, и плохо то, что нарушает естество. Значит, нет блаженства более высокого, чем простые человеческие радости, наслаждение едой и питьём, сном и дыханием, красотой искусства и природы, и наконец, дружбой, самым великим из благ. Всё это я испытал на себе. Да каждый, наверно, это знает, только не все умеют ценить.

   — Всё это очень красиво, — вмешался Менандр. — Страх перед судьбой ты снимаешь, отрицая судьбу, страх перед смертью — отрицанием посмертных страданий. Но существование обычных страданий ты же не станешь отрицать?

   — Не стану, — согласился Эпикур. — Но многие страдания — это последствия излишеств, и их можно избежать. А те, которые неизбежны, не занимают в жизни большого времени. Я, к примеру, очень хорошо знаю, что такое сильная боль. Но она не длится вечно, а её окончание позволяет острее ощутить радость здоровья, можешь мне поверить.

   — Так всё у тебя просто выходит, — покачал головой Менандр.

   — На самом деле тут не всё расскажешь словами. — Эпикур наморщил лоб. — Понимаете, чтобы научиться получать удовольствие от обычной жизни, кроме правильного взгляда на мир, требуется ещё и воспитание чувств. В суете и ненужных заботах мы перестаём ценить наше главное богатство.

   — По-моему, говоря об этике, ты именно её умудрился обойти, — заметил Тимократ.

   — Просто ещё не дошёл. И я ещё не готов говорить о ней подробно. Сейчас общество пытается строить мораль на запретах и страхе. Я хочу уйти от этого. Мораль должна строиться на внимании и любви людей к своим близким, и не в последнюю очередь к себе. Ведь все наши чувства и установления когда-то возникли, а не явились готовыми, и, значит, имеют причину. А причина эта — взаимная выгода.

   — Постой, — вспомнил Тимократ, — а как же предопределённость всего, о которой твердит Навсифан?

   — Её нет, опыт жизни доказывает это. Конечно, нет и полной свободы. Но одно то, что механическая судьба хоть где-то может быть нарушена, заставляет думать, что и пути атомов не строго определены, а могут иметь небольшие, но непредсказуемые отклонения. Эти ничтожные отклонения бесчисленных частиц вносят в мир неопределённость, и они есть причина нашей свободы. Мир не машина, в которой всё предсказано, он живёт, и что с ним будет дальше, зависит от многого, в том числе и от нас.

Тимократ поднялся и обнял Эпикура.

— Слушай, а ведь моя тогдашняя шутка оказалась правдивой, — растроганно проговорил он. — Ты, похоже, и впрямь нашёл суть жизни, а я — учителя.

В прохладный ветреный день поздней осени корабль с мебелью, музыкальными инструментами и потерявшими родину афинянами шёл на север. Он приближался к Гемеспонту, проливу, отделявшему Фракию от Фригии, Европу — от Азии, на азийском берегу которого в ореоле надежд и неизвестности путешественников ждал Лампсак. Эпикур и Тимократ вместе с другими, кутаясь в плащи, сидели на качающейся палубе.

Далеко на юге остались полузадушенные Антипатром Афины, и хотя внешне город не изменился, он вызывал в душе ощущение, близкое к зрелищу разрушенных Фив. Бедствие, постигшее родину, отодвинуло в тень рану, нанесённую Филоктимоной, но и этот след рухнувшего счастья вписывался в общую картину оставшихся позади развалин. Тем не менее жизнь продолжалась. Как говорил Одиссей:

Эпикур со смешанным чувством смотрел вокруг. Нищий изгнанник, он всё же ощущал себя победителем. Он радовался морю в барашках, быстрым облакам, голубой громаде Олимпа на горизонте, крику стремительных чаек и потоку свежего ветра. Там, у мачты, среди вещей, в вышитой Филоктимоной сумке, лежала великая драгоценность, его первая, ещё не законченная книга, открывающая миру дорогу к счастливой жизни.

В горькую годину он нашёл этот путь к счастью каждого. Вокруг он видел мир, потрясённый войнами, отданный во власть жестоким правителям, с подозрением следившим за теми, кто пытается думать на свой лад, бедствия тысяч людей, ограбленных, лишённых родины. Эпикур подумал, что, конечно, своим учением не сумеет дать радость всем, но, может быть, путь к этому идёт через совершенствование каждого? Если все узнают суть счастья, поймут драгоценность мирной спокойной жизни, кто захочет затевать войны и стремиться к тирании, чтобы сделать несчастным самого себя?

Значит, нужно совершенствовать учение и убеждать людей в своей правоте. Сколько ещё не сделано, не дописано, не продумано до конца, сколько ещё осталось сделать! А кроме того, надо как-то обеспечить себя, помочь родителям и младшим братьям... Что ж, судьбы не существует, и хотя будущее зависит от многого, но в том числе и от нас.