Эпикур сидел у рабочего столика с чернильницей и кипой несклеенных листов и, положив на колено свиток, начисто переписывал готовый кусок текста. Он заставил себя не думать о Филоктимоне, хотя чувствовал, что будет любить её всю жизнь, что это милое легкомысленное существо замкнуло его сердце и вряд ли кто-нибудь сможет изготовить к нему ключ. Он не знал, кто такой Агафон, и не стал узнавать. В конце концов она сама сделала выбор и, наверно, взвесила свои «приобретения и потери». Но при этом она не подумала об одной малости, об Эпикуре. Горе не сломило его, он остался таким, каким был прежде, только та, открывшаяся в его душе невидимая страна из приюта счастья превратилась в чёрную пустыню. Там поселились неугомонные демоны, которые постоянно искали повода, чтобы впиться зубами в его сердце.

Эпикур отгонял их, углубляясь в свои писания. С каким-то остервенением он трудился над книгой, словно хотел наказать себя, хотя и не очень понимал за что.

Дверь с шумом распахнулась. Эпикур обернулся и увидел Тимократа, возмужавшего, с отвердевшим лицом, в небрежно надетой выгоревшей накидке. Калам выпал из рук Эпикура; уронив на пол свиток, он бросился к другу и крепко обнял.

   — Вернулся! А Менандр?

   — Менандр дома. Я зашёл за тобой, отвести к нему. Мы только приехали.

   — Отпущены?

   — Да. Вместе со всеми, но поспели раньше. Вы готовы, Эпикур, Антипатру осталось только посыпать вас луком.

   — Почему ты говоришь «вы»?

   — Да потому, что мой Лампсак давно съеден, не знаю только кем. Сперва он вместе с Фригией был в желудке Леонанта, а когда того убили, всё это переехало в брюхо Антигону. Но сейчас Пердикка подарил Фригию Эвмену, а Антигон не отдаёт. Впрочем, Лампсак считается свободным. Ладно, набрасывай гиматий — и пошли.

По дороге Тимократ рассказывал Эпикуру о последних событиях, которые ещё не были известны в Афинах. К Антипатру присоединился Кратер, и наместник выступил против союзников. Кратер привёл к нему из Азии десять тысяч ветеранов, из них полторы тысячи конников и тысячу персидских лучников, теперь македоняне имели решающий перевес. Антифил отошёл и занял укреплённую позицию на южном берегу Пенея у селения Кронион выше Лариссы. Седьмого метагитиона, через шестнадцать лет после битвы при Херонее, день в день, произошло сражение. Конница снова одолела македонян, но пехота отступила в горы. Погибло пятьсот человек, из них двести афинян. Тимократ назвал имена двенадцати погибших эфебов, которых знал Эпикур, Каллий тоже был убит.

   — Тут все заговорили о мире, — продолжал Тимократ. — К Антипатру послали парламентёров, но он ответил, что союза не признает, но согласен разговаривать с каждым государством в отдельности. И тогда союз распался. Все бросились заключать перемирия и расходиться по домам. У Антифила Антипатр потребовал выдачи Демосфена, Гипперида, Гимерия и других ораторов антимакедонской партии. Антифил велел войску идти домой и поскакал в Афины, а мы с Менандром втёрлись в его свиту.

Эпикур только качал головой.

Менандр ждал друзей в своей комнате, украшенной бюстами драматургов.

   — Эх, и пообедаем мы сейчас! — воскликнул он. — Какое это счастье разлечься на своём ложе у своего стола, подсунуть под локоть подушку с вышивкой, знакомой с детства! Нет, милые мои, я навоевался досыта, от всей души надеюсь, что для меня эта война — последняя. Пусть воюют, кому нравится. Располагайтесь, друзья, будем есть и веселиться, вспомним доброе и забудем дурное...

   — Я думаю, Леосфен не проиграл бы войны, — сказал Эпикур.

   — Кто это знает? — отмахнулся Менандр. — Не хочу я даже думать о военных делах.

   — Но что же теперь будет с Афинами?

   — Что бывает с побеждёнными. Посадят кого-нибудь на шею и обложат данью. А не всё ли равно, Эпикур, кто правит городом — толпа, готовая ради подачек идти хоть за Стратоклом, или сам Стратокл в ранге наместника? Вон азиатские города давно так живут, и ничего. Правильно я говорю, Тимократ?

   — А Демосфену снова придётся бежать, — сказал Тимократ. — Только подальше, у Антипатра руки длиннее, чем у Демада.

— Хватит, друзья, об этом. — Менандр подал Гилиппу знак наполнить килики вином. — Давайте отдохнём и попросим богов, чтобы они обошлись с нами милостиво.

Эллинскую войну стали называть Ламийской. Греческой армии больше не существовало, наёмники перешли на службу к Антипатру, ополченцы разошлись по домам. Македоняне заняли Фессалию, прошли Фермопилы и стали лагерем у Кадмеи. В Афинах состоялось шумное Народное собрание, настроенное на заключение мира. Кто-то предложил отправить к Антипатру его друга Демада. Послали за Демадом, но он напомнил, что лишён права выступать. Атимия была немедленно снята, тогда он пришёл в театр и предложил, чтобы его и Фокиона назначили послами с неограниченными полномочиями. Предложение было принято. Менандр не был на Собрании, сказав, что в зрелищах такого рода больше не нуждается. Эпикур пришёл, попался на глаза Фокиону и был включён в состав посольства в качестве писаря.

Они выехали на следующее утро. Кроме Фокиона и Демада на переговоры пригласили Ксенократа, который, как считалось, имел влияние на Антипатра и Деметрия Фалерского. Фокион и Деметрий ехали верхом, Демад и Ксенократ — в повозке. Эпикур ехал в другой повозке, нагруженной подарками. Посольство сопровождали слуги и небольшой конный отряд. Они проехали через Ахарны и Филу и заночевали в Панакте, горной крепости на границе Беотии. В начале следующего дня они пересекли плоскую влажную долину Асопа и достигли македонского лагеря. Эпикур с тяжёлым чувством глядел на развалины Фив. Среди бугристого пустыря, заросшего травой и кустами, здесь и там возвышались храмы, которые пощадили враги, но не время. Кое-где провалились крыши, обрушились углы. Купы деревьев отмечали брошенные сады, что-то вроде канав — бывшие улицы.

Среди всеобщего разорения на высоком холме высился фиванский акрополь — Кадмея.

Послов попросили подождать, полководцы приняли их только после дневного отдыха. В роскошном зале древнего дворца в драгоценных креслах восседали высохший желчный Антипатр и крупный здоровяк Кратер. Других кресел в зале не было, афинскому посольству пришлось стоять.

После обмена приветствиями Фокион предложил, чтобы переговоры были проведены здесь.

   — Я думаю, не стоит соглашаться, — ответил Кратер. — Зачем обременять присутствием войска союзников, если можно — побеждённых?

   — Сделаем эту уступку Фокиону, — улыбнулся Антипатр, — хотя бы из уважения к тому, как он разделал твоего Клита.

   — Да, опоздай он хоть на день, мы бы закрепились, — сказал Кратер. — Я согласен. Поговорим здесь, тем более разговор будет недолгий.

   — На каких же условиях может быть заключён мир? — спросил Демад.

   — Мир заключён не будет, — продолжая улыбаться, ответил Антипатр. — Когда я предложил мир Леосфену, он потребовал от меня капитуляции, так вот того же я теперь требую от вас.

Афиняне молчали, Фокион тяжело вздохнул. Антипатр поднялся и принялся расхаживать по залу. Его лицо стало жестоким.

   — Наши требования. — Наместник стукнул кулаком по раскрытой ладони. — Первое, в Мунихии размещается македонский гарнизон; второе, законы Афин меняются с современных на солоновские; третье, нам должны быть выданы враги Македонии — Демосфен, Гипперид, Аристоник, Гимерий и другие, кого мы укажем. Всё, — закончил Антипатр и улыбнулся.

Когда Антипатр произнёс имя Гимерия, Эпикур повернулся к Деметрию, но лицо философа осталось неподвижным, словно он не слышал имени брата.

Ксенократ запустил пальцы в седую бороду и, наклонив голову, проговорил:

   — Такой мир для рабов слишком лёгок, а для свободных излишне суров.

   — Тем не менее другого вы не получите, — ответил Антипатр.

Наступило молчание, потом Демад задал наместнику вопрос, что он подразумевает под изменением законов.

   — Какое имущество обязывает у вас граждан нести бремя государственных расходов? — спросил тот.

   — Две с половиной тысячи драхм.

   — Хорошо. Пусть те, у кого имущества больше, чем на две тысячи, останутся гражданами. Остальные — нет!

   — Но таких у нас больше половины!

   — Демад, мне нужен город с устойчивой властью. С состоятельными я договорюсь, а нищие всегда готовы к переворотам.

   — Но эти граждане, — вступился Фокион, — живут за счёт государства, и лишить их прав — значит уморить голодом.

   — Можно переселить их во Фракию, — небрежно предложил Кратер, — там после войн Филиппа осталось много пустующих земель.

   — Что это за общество, в котором платят за участие в судах и собраниях? — сказал Антипатр. — Гелиэя ваша упраздняется. Судить будет Ареопаг, важные дела — Собрание. Совет пятисот можете оставить или нет, как захотите.

   — Есть ещё один вопрос, — напомнил Фокион, — Самос.

   — Самос не в моей компетенции. Судьбу острова будет решать регент.

Они заговорили о подробностях, в конце концов афиняне согласились ехать домой и подготовить реформу. Антипатр пообещал явиться через несколько дней.

   — Не забудьте сразу же арестовать преступных ораторов, — сказал он на прощание.

   — Их уже нет в городе, — ответил Деметрий.

   — Тогда вызовите их, пригрозите наказанием. — Антипатр начертил пальцем в воздухе полукруг. Было понятно, что он подразумевает чашу с цикутой.

Аудиенция закончилась, послы вернулись в свою комнату.

   — Доставай принадлежности и пиши, — приказал Эпикуру Демад и, когда тот приготовился, стал диктовать: — В добрый час. Народ Афин благодарит наместника Македонии Антипатра, действующего по поручению царя Филиппа-Арридия, за мягкость и доброту, проявленную по отношению к городу, и постановляет...

   — Не стану я этого писать, — хмуро ответил Эпикур.

   — Мальчик! — сказал Фокион. — Сейчас надо думать не о красивых позах и словах, а о том, чтобы спасать то, что ещё можно спасти.

«Спасать то, что ещё можно спасти», — думал Эпикур, лёжа на носу лодки на куче сырых сетей. Лодка резво шла под парусом по волнам залива к острову Калаврии, который лежал у берегов Пелопоннеса напротив мыса Суний. Ликон, рыбак из Фалера, сидел на корме и правил веслом, Менандр и Тимократ расположились у мачты.

   — А потом куда? — спросил Ликон.

   — Точно не знаю, — ответил Менандр. — А на Родос можешь?

   — Зависит от погоды. И от оплаты, конечно, — усмехнулся рыбак, — но ради такого дела можно и рискнуть.

Они задумали спасти Демосфена. Демосфен и другие названные Антипатром ораторы по предложению Демада были вызваны в город под страхом смертной казни для того, чтобы быть осуждёнными на неё же. Они не явились, может быть, и не узнали даже об этом постановлении, и оно вошло в силу. Тогда наместник взял исполнение приговора на себя. В это время он наводил порядок в Афинах, утвердил новые списки граждан, казнил пятьдесят шесть человек за измену Коринфскому договору, ещё больше изгнал из пределов Греции «между мысом Тенар (на юге Пелопоннеса) и Керавнскими горами (на севере Эпира)», как было сказано в постановлении. Оказалось, у Антипатра были списки афинян, выступавших против Македонии и даже голосовавших за особенно раздражавшие его постановления, и теперь он с наслаждением мстил. В последний день пребывания Антипатра в городе к нему явился актёр Архий и предложил, что найдёт и доставит наместнику бежавших ораторов. Антипатр обещал добровольному палачу щедрую награду, дал ему сотню фракийских воинов и отбыл назад в Кадмею. Оттуда с войсками он двинулся в Пелопоннес, обходя покорившиеся города, ставя к власти своих людей, казня, изгоняя, накладывая контрибуции.

Почти месяц назад, двадцатого боэдромиона, в день праздника Великих Элевсиний, пирейскую крепость Мунихий занял македонский гарнизон. По пути отряд македонян столкнулся с процессией, которая двигалась в Элевсин. Воины согнали афинян с дороги, их командир Менилл велел пустить в ход плётки. В начавшейся давке погиб учитель Эпикура Памфил, попавший под лошадь. Старик недотянул до посвящения нескольких часов. Праздник был испорчен. Многие вспоминали о дурных предзнаменованиях, другие считали, что Менилл нарушил священное шествие нарочно, может быть, даже по указанию Антипатра.

Позавчера стало известно о казни Гипперида, Гимерия и Аристоника в лагере Антипатра у города Келены. Архий нашёл их на Эгине в храме Эака и, нарушив священные законы, силой увёл оттуда. Демосфен пока ещё не был найден. И вот вчера Менандр узнал, что оратор скрывается в храме Посейдона на Калаврии. На свой страх и риск друзья наняли лодку и с рассветом двинулись в путь.

Храм Посейдона возвышался на крутом мысу, открытый ветрам. Ликон ввёл лодку в небольшую бухточку у самого мыса, Тимократ встал на повороте дороги, откуда был виден храм, чтобы дать рыбаку сигнал готовиться к отплытию, Менандр и Эпикур пошли наверх. В переднем нефе храма на каменной скамье у стены сгорбившись сидел Демосфен. Рядом с ним расположился другой старик — тот же слуга, которого Эпикур видел, когда они провожали оратора в первое изгнание. Менандр обнял Демосфена и быстро объяснил план бегства. Демосфен, не меняя позы, грустно улыбнулся:

   — Благодарю, друзья мои, но уже поздно. Со вчерашнего вечера храм оцеплен фракийцами. Стоит мне выйти, они схватят, но сами войти боятся, ждут Архия. Что ж, будем утешаться тем, что сделали всё, что могли.

Демосфен опять погрузился в свои думы. В храме шла обычная жизнь, жрецы беседовали о знамениях, какие-то посетители просили скрепить торговую сделку.

   — Пойти сказать Тимократу? — спросил Эпикур.

   — Пожалуй, — согласился Менандр.

Но тут в раскрытые двери храма вошёл Архий. Эпикур сразу узнал актёра, рвавшегося играть главные роли, которого увидел в свой первый афинский день.

   — Вот мы и встретились! — радостно крикнул Архий Демосфену. — Долго же ты скрывался от меня.

Демосфен распрямил спину, печальное выражение слетело с его лица, он смотрел на актёра с любопытством, как на диковинное животное:

   — Дело в том, Архий, что я совсем не стремился тебя видеть.

   — Ты зря опасаешься, — сказал актёр, — я пришёл не арестовывать тебя, а звать. Антипатр не сделает с тобой ничего дурного, он просто хочет пожурить тебя за проступки и показать, как ты был не прав, когда выступал против него.

   — Плохо играешь, — засмеялся Демосфен, — твоя игра никогда не казалась мне убедительной, эта — тоже.

Архий вспылил.

   — Ах вот ты как! — крикнул он. — Ты думаешь, я не смогу доставить тебя к наместнику силой? Ты всегда мешал мне и получишь за это сполна!

   — Уже лучше, — кивнул Демосфен и, словно перед ним был театр, полный народа, проговорил: — Вот они, истинные прорицания с македонского треножника, а раньше ты просто играл роль. Подожди, — добавил он примирительно, — я хочу послать пару слов своим.

Слуга подал Демосфену клочок папируса и калам, его рука, державшая чернильницу, дрожала. Демосфен обмакнул калам в чернила и, обдумывая, надкусил конец тростинки. Потом он поднялся, бросил перо и неверными шагами двинулся к выходу. Обеспокоенный Архий поспешил за ним, друзья вышли следом. Эпикур понял, что в тростинке скрывался яд.

Демосфен стоял у колонны бледный, с недоброй усмешкой на посиневших губах.

   — Вот теперь, Архий, — с трудом проговорил он, — ты, если угодно, сможешь сыграть роль Креонта и бросить это тело без погребения.

Глаза оратора закрылись, и он повалился на ступени.