Большие Дионисии — главный праздник весны, славный пробой молодого вина и состязаниями драматургов, — не избавил город от тревоги. Все говорили о новой комедии «Тимокл с Делоса», которую при поддержке Демада ставил Филиппид.

Заботами Менандра друзья получили хорошие места, хотя огромный амфитеатр был заполнен до отказа.

   — Между прочим, — сообщил он, — я узнал, что в Экбаганах недавно прошла сатировская драма «Агент», сочинённая или, может быть, заказанная самим Александром. Так вот, там поминался Гарпал и намекалось, что город, который его примет, рискует разделить участь Фив. Интересно, что сварил по заказу Антипатра Филиппин?

Согласно жребию, среди трёх соревнующихся комедий «Тимоклу» досталось самое выгодное среднее место, когда публика уже входит во вкус зрелища, но ещё не устала. Эпикур даже высказал предположение, что жрецы Диониса, подобно платоновским философам, подтасовали жребий. Первой давали безобидную смешную комедию Алексида «Озорники», которая прошла незаметно. Публика с нетерпением ждала «Тимокла».

Наконец полотнища, скрывавшие декорацию, убрали, и друзья увидели край афинской Агоры. Сперва герой комедии Тимокл, привёзший с Делоса худющую дряхлую корову, тщетно пытался её продать, и зрители, не найдя подвоха, хохотали над выходками незадачливого торговца. Но тут из здания Совета появился человек по имени Обман и со словами «Надуй!» подарил Тимоклу соломинку.

   — Смахивает на Демосфена, — заметил по поводу маски Обмана Тимократ.

   — Но не больше, чем Креонт на Антипатра, — уточнил Менандр.

Тем временем Тимокл наконец догадался, что надо делать, воткнул подарок корове под хвост и уволок скотину за угол. Оттуда, к восторгу публики, он вывел настоящее чудище. Если сперва корову играли два согнутых актёра, то её же, надутую, изображали четверо стоявших во весь рост. Одобрение вызвала и сцена, в которой простак Горожанин, поражённый размерами коровы, сторговался с Тимоклом. Горожанин предложил мину с четвертью, Тимокл сказал, что ему нужно больше денег. Тогда Горожанин разменял две свои золотые монеты и принёс сто двадцать пять серебряных драхм. Когда Тимоклу и это показалось недостаточным, Горожанин разменял серебро на медь — сперва на семьсот пятьдесят оболов, а потом на шесть тысяч халков.

Эта цифра, равная числу талантов, обещанных Гарпалом городу, заставила зрителей насторожиться. Потрясая мешком с мелочью, Тимокл принялся вербовать войско для завоевания Скифии. Войско состояло из двух человек. В одном по козлиной бороде можно было узнать Гипперида, в другом по лысине — Гимерия. И хотя сцена найма состояла из сплошных острот, в амфитеатре почти никто не засмеялся. А комедия катилась дальше. Распалённое посулами богатой добычи «войско» выступило в поход. Тимокл, узнав у прохожих, где лучше всего потратить деньги, отправился в Скир, а Горожанин увёл корову, надеясь надоить из неё целый пифос молока.

Дело подошло к финалу. Сперва раздался страшный шум — это лопнула корова. Негодующий Горожанин выбежал, чтобы показать публике обрывок шкуры — всё, что осталось от его покупки. Тут же на орхестру с воплями о помощи, бросая оружие, выбежали завоеватели Скифии, а за ними торжественно вошёл Царь скифов в драгоценных доспехах с плёткой в руке. Сперва зрители молчали, а когда воины упали перед скифом на колени, а он стал хлестать их плетью, поднялся шум. Послышались крики протеста, топанье, свист. Главному жрецу Диониса пришлось выйти на орхестру, чтобы призвать афинян к порядку.

Когда амфитеатр затих, показался полуголый Тимокл, успевший проиграть в Скире не только деньги, но и одежду. Царь скифов тоном судьи простил незадачливых воинов, возместил обманутому Горожанину ущерб, причинённый Тимоклом, а самому виновнику несчастий надел на шею верёвку и увёл в рабство.

Мало кто аплодировал Филиппиду. Многие крутили головами, ища среди зрителей ораторов, которых он задел, но, вероятно, они узнали, против кого направлена пьеса, и предпочли остаться дома.

   — Итак, — сказал Тимократ, — вам вполне ясно объявлено решение Антипатра на случай нового появления Гарпала.

   — Ну, ответ был не менее ясным, — заметил Эпикур.

   — А не кажется ли вам, — улыбнулся Менандр, — что дипломатия в наши дни стала несколько театральной?

Все понимали, что история с Гарпалом не закончена. Сторонники восстания продолжали возлагать на него большие надежды. После неудачной попытки укрыться в Афинах Гарпал высадился на мысе Тенар, где располагалась общегреческая ярмарка наёмников. Мыс принадлежал Спарте, но спартанцы сделали вид, что не заметили появления беглецов, и они поселились там, на всякий случай огородив свой лагерь со стороны суши оборонительным валом. Гарпал выжидал, рассчитывая на обострение отношений между Грецией и Александром, предвидеть которое было нетрудно.

Действительно, вскоре под давлением македонян многие греческие города Малоазийского побережья, как до этого египтяне и персы, признали божественность Александра. Но в Греции только спартанцы, не примкнувшие в своё время к Коринфскому договору, сделали это. Они хорошо помнили страшное поражение, которое семь лет назад им у Мантинеи нанёс Антипатр, и приняли по-спартански лаконичный закон: «Раз Александр хочет быть богом, да будет богом».

Но другие полисы, формально вступившие в союз с Македонией по доброй воле, были возмущены. Александр задел национальную гордость эллинов, которые дорожили даже тенью независимости и противопоставляли себя варварам, как свободные от рождения — рабам. Они считали для себя оскорбительным поклоняться, словно богу, человеку, даже если он соотечественник и достиг высшей власти. За право на человеческое достоинство не так давно отдал жизнь племянник Аристотеля историк Каллисфен, сопровождавший Александра в походах. Как говорили, он был казнён за то, что не пожелал склоняться перед царём, как это делали персидские вельможи. А здесь от Греции требовали ещё большего унижения.

Вопрос о божеских почестях Александру промелькнул и в афинском Совете, но было решено пока обойтись без его обсуждения, чтобы не накалять и без того напряжённую обстановку. Гарпал решил, что его время настало. Договорившись через гонцов со своими афинскими друзьями, он прибыл в Пирей без войска на одном корабле, с Гликерой, дочерью и изрядной долей сокровищ.

Эпикура разбудили Тимократ и Софан, которые явились, чтобы позвать его с собой встречать Гарпала. По сведениям Софана, македонянин должен был уже находиться на пути из Пирея в Афины.

Друзья вышли на Пирейскую дорогу, по которой уже двигались от города сотни людей, желавших первыми увидеть современного Креза.

Заговорили о причинах предательства Гарпала.

   — Я думаю, у него не было выхода, — предположил Софан. — Когда царь ушёл в Индию, все, кто остался управлять страной, были уверены, что он либо застрянет там надолго, либо вообще не вернётся. А Гарпала так приласкала, что он себе ни в чём не отказывал. Вот и пришлось бежать.

   — Причём на ваше счастье, — заметил Тимократ. — Его помощь очень вам пригодится в войне с царём. А не решитесь — будете ползать перед ним на брюхе, как мой родной Лампсак.

   — Вчера я играл с Демией, сыном Демада, он говорит, Антипатр ни перед чем не остановится, чтобы отомстить Гарпалу, — сказал Софан. — Но всё же представьте, что эти деньги были ему подарены. Тогда счастливее бы не нашлось...

   — Пожалуй, — согласился Тимократ. — Но и в своих обстоятельствах он поступил как надо. Пусть этой изменой он продлил себе счастливую жизнь всего на несколько месяцев, но даже ради часа такой жизни стоит рискнуть всем.

«А те две старухи?» — вспомнил Эпикур Диогена, но не стал возражать.

Впереди на дороге показалось облако пыли. Люди расступились, и друзья увидели бывшего казначея Александра. Он ехал верхом, одетый по-эллински, с венком на голове, делая приветственные жесты.

   — Привет тебе, любимая богами Аттика! — восклицал он. — Привет вам, афиняне! Благодарю вас за радушие, и знайте — я не останусь в долгу!

Он был невысокий, грузный, лицо его улыбалось, но в глазах Эпикур прочёл хитрость и беспокойство. За Гарпалом, тоже верхом, с беззаботной улыбкой ехала Гликера. Крупная, с вьющимися волосами и ямочками на щеках, она сидела на коне боком и, помахивая ногой в позолоченной сандалии, свысока глядела на толпу любопытных. Следом двигалась повозка с чернокожими няньками и двухлетней Леонтией. Шествие замыкали пять телег с красными, окованными медью сундуками, которые охраняли вооружённые слуги.

«Вот самый богатый, — думал Эпикур, глядя на затылок Гарпала и вспоминая его лицо, — и Тимократ считает его счастливцем. Наверно, он и вправду может исполнить любую свою прихоть. Но это в мелочах. А в главном он потерял свободу и настолько стал рабом денег, что вынужден был пойти на предательство, а теперь, ради собственного спасения, готов, как Ясон, кинуть камень в гущу бойцов, чтобы вызвать большую войну, лишь бы в начавшейся бойне дерущиеся забыли о нём. Неужели чем выше поднимается человек, тем больше становится слугой обстоятельств, которые сам вызвал к жизни, но которыми не в силах управлять?»

Несколько дней город говорил, кажется, только о Гарпале и его богатствах. Македонянин поселился у своего друга Харикла. Там он выставил напоказ привезённые драгоценности, и многие влиятельные афиняне заходили к нему полюбоваться прекрасными вещами и поговорить с их хозяином. Кроме его открытых сторонников, таких как Гипперид и Филокл, назывались имена приверженцев македонской партии, в том числе и самого Демада. Говорили, что кое-кто из посетителей уходил от Гарпала не с пустыми руками.

Гарпал часто появлялся в городе, ревностно посещал храмы, приносил богатые жертвы с раздачей мяса и угощением прихожан, был доступен и щедр. Однажды Эпикур видел его на улице Шествий, гулявшего верхом в сопровождении только одного верхового слуги. Перед Гарпалом, вцепившись ручонками в гриву, сидела Леонтия, глазастое существо, млевшее от восторга.

Несколько раз в доме Харикла устраивались скромные пиры с небольшим числом гостей. На них подавались изысканные блюда и вина, Гликера блистала остроумием, а Гарпал был радушен и обходителен. Все оставались довольны, и никто не напивался пьян. Гарпал утверждал, что его ссора с Александром произошла именно из-за вина, потому что царь любил выпить лишнего, а Гарпал этого не одобрял.

Но как говорил Платон: «Всему, что имеет начало, приходит конец». Через две декады в Афины из Азии прибыли македонские послы с требованием выдачи Гарпала. Послы приехали в город утром, и по их просьбе на тот же день была назначена Экклесия — Народное собрание. Всех граждан через глашатаев попросили после дневного отдыха подняться на Пникс.

Тимократа не было в городе, Эпикур отправился туда вместе с Менандром. Они поднялись по лестнице вдоль крутого, заросшего колючками склона и оказались на небольшой площади, уставленной рядами скамеек. Площадь упиралась в срезанную часть холма, к этой скальной стене было пристроено широкое каменное возвышение для ораторов — знаменитая бэма.

Друзья пришли на Пникс заранее, но там уже было полно народа. Граждане сидели на скамьях и возбуждённо обсуждали, как следует поступить в сложившихся обстоятельствах. Эпикур и Менандр присоединились к кучке любопытных метеков, не имевших гражданских прав и стоявших позади скамеек.

Наконец на бэме появились девять проэдров — членов Совета, назначаемых по жребию для ведения Собрания. Их председатель велел протянуть верёвку и приступить к жертвоприношению. Служители верёвкой отгородили сидящих граждан от входа. Опоздавшие были вынуждены садиться позади неё и лишались платы за участие. Сегодня таких было мало. После принесения жертвы и короткой молитвы на площадке бэмы глава пританов — членов дежурной секции Совета — передал проэдрам таблички с перечнем вопросов, подлежащих обсуждению. Эпикур с интересом наблюдал за сложной процедурой ведения Собрания, сложившейся за многие десятилетия существования афинской демократии. Вести Экклесию полагалось независимым гражданам, а не тем, которые готовили к обсуждению вопросы.

Сегодня вопрос был один, известный всем. Председатель объявил, что перед афинским народом желает выступить чрезвычайный посол дружественной Македонии.

На бэму решительным шагом поднялся массивный безбородый македонянин и потребовал немедленной выдачи Гарпала. Он сказал, что афинянам прекрасно известно преступление бывшего казначея, что укрывательство преступника есть также преступление и что он никому бы не посоветовал ссориться с Александром.

Поэтому афиняне должны лишить Гарпала гражданских прав и передать его воинам, сопровождающим посольство.

Посланник умолк. Председатель обвёл глазами притихшее Собрание и провозгласил традиционное:

   — Кто желает говорить?

Вышел быстрый живой человечек, как положено оратору, надел на голову венок и закричал:

   — Что же это, афинские граждане?

   — Филокл, лучший друг Гипперида, — объяснил Менандр.

   — Кто хозяин в нашем городе, — продолжал оратор, — мы или Александр? Нам приказывают лишить права убежища почётного гражданина Афин, который два года назад спас нас от голода. Трудно получить афинское гражданство не по рождению, но человек, о котором я говорю, заслужил его, показав, что он настоящий друг. Что же мы будем выдавать его каким-то людям только оттого, что он поссорился с Александром? С нами он не ссорился, он гражданин нашего города и пусть живёт здесь сколько пожелает, а македонских послов я предлагаю выгнать, чтобы им было неповадно трогать афинских граждан!

Речь вызвала одобрение собравшихся. Македонянин стоял на возвышении с потемневшим от злобы лицом. Он что-то негромко проговорил проэдру, и тот, обратясь к Собранию, сказал, что хотел бы слышать мнение Демада.

   — Да, да, — послышались голоса. — Пусть скажет тот, у кого кубок!

   — Какой кубок? — спросил Эпикур.

   — Ты что, не знаешь? — удивился стоявший рядом горожанин. — Гарпал подарил Демаду драгоценный кубок с золотыми монетами.

К возвышению подошёл Демад, увалень с простоватым круглым лицом. Горло его было завязано. Он поднялся на несколько ступенек и с лестницы стал показывать знаками, что простудился, потерял голос и, несмотря на горячее желание, выступить не сможет. Его шутовская пантомима не вызвала смеха, Собрание засмеялось, только когда кто-то крикнул, что болезнь Демада зовётся золотой лихорадкой.

   — Слушай, кого я заметил! — вдруг оживился Менандр. — Клянусь Дионисом, с краю у самой стенки сидит Гипперид. Пошли поближе.

Он потащил Эпикура по правой стороне полукруга, Туда, где, окружённый приверженцами, сидел Гипперид, худой, остроносый, с узкой бородкой и иронически сложенными губами. С нового места и стали слышны разговоры сторонников восстания.

   — Пора, — сказал Гипперид.

   — Голосовать! — закричали сразу несколько человек.

Крик подхватили в разных местах площади. Председатель жестом установил тишину и попросил тех, кто согласен лишить Гарпала афинского гражданства, поднять руки.

Только пара десятков рук поднялась над головами нескольких тысяч собравшихся. Председатель объявил:

   — Решением Экклесии Гарпал остаётся гражданином Афин.

Раздались аплодисменты. «Победа!» — кричали сторонники Гипперида и обнимали друг друга.

   — Вот и всё, — сказал Менандр. — Теперь — война.

   — Фокион, Фокион, — загалдели вокруг, и сразу, как всегда было в афинском Собрании, едва появился уважаемый оратор, установилась тишина.

На бэме рядом с македонским послом стоял могучий седой старик с суровым лицом, спадающими на плечи волосами и коротко подстриженной бородой.

   — Вы решили оставить Гарпала нашим гражданином, — заговорил он спокойно, — что ж, я не осуждаю вас за это. Но послушайте меня, афиняне. Никогда я не кривил душой и никогда не думал о собственной выгоде. Прислушайтесь же к моему совету — не спешите ссориться с Александром. Слишком поздно, афиняне, слишком поздно. Когда он пошёл усмирять Фивы, разве вы пришли к ним на помощь? А ведь тогда сил у него было не так уж много. Неужели вы думаете, что кто-нибудь шелохнётся, если Александр захочет применить против нас силу? А силы его велики. Сейчас не только македоняне служат ему опорой. Он воспитал сто тысяч молодых персов, обучил их своей тактике и вооружил, как греков. Это уже не те азиаты с плетёнными из веток щитами, не знавшие строя и дисциплины, с которыми мы привыкли иметь дело. И если даже они уступят нам в доблести, то одолеют числом. Скажите, как назовёте вы политика, начинающего войну без каких-либо шансов на победу?

Поэтому я предлагаю, во избежание ссоры с Александром, отдать ему его бывшего казначея и подданного, но одновременно, чтобы защитить Гарпала, как своего гражданина, направить царю письмо или посольство с просьбой из уважения к нашему городу обойтись с ним милостиво и кротко.

Речь Фокиона произвела впечатление. Сторонники восстания, не ожидавшие такой резкой перемены настроения собравшихся, растерялись.

— Сейчас я покажу им, — проговорил Гипперид и вышел в проход, чтобы достичь бэмы. Но его опередил Демосфен.

Несколько человек из окружения Гипперида попытались поднять шум, но на них зашикали. Сам вид серьёзного, озабоченного происходящим оратора заставил людей прекратить разговоры и отложить шутки.

Демосфен сказал вежливое приветствие посланнику и попросил его показать приказ об аресте Гарпала. Хотя он и знает, что приказ уже смотрели в Совете пятисот, но всё-таки хотел бы посмотреть его собственными глазами. Собравшиеся одобрительно зашумели, македонянин что-то крикнул своим помощникам, и ему принесли кожаный футляр с документом. Демосфен взял папирус, внимательно его прочёл и спросил у посла, чьей печатью он скреплён. Посол ответил, что печатью сатрапа Фригии Филоксена. Тогда Демосфен вернул документ послу и начал речь.

Он сказал, что Афины поставлены в очень неловкое положение. Недостойно великого города выдать гражданина, просящего о защите, но неприлично и оставить, поскольку союзная держава считает его преступником.

   — Однако, — продолжал Демосфен, — я прошу вас, афиняне, обратить внимание на одно обстоятельство. Хотя Гарпал поссорился непосредственно с Александром, приказ об его аресте исходит лишь от служащего царя Филоксена. Должны ли мы принять такой документ к исполнению? Я думаю, нет. Столь важный вопрос должен, конечно, решаться на более высоком уровне. Если здесь его решает Экклесия — высший орган нашего государства, то и там, откуда исходит требование выдачи, оно должно быть утверждено царём. Поэтому представленный уважаемыми послами документ, по моему мнению, нам следует принять не к исполнению, а только лишь к сведению.

   — Что же он делает! — воскликнул Гарпал. — Трус, крючкотвор, предатель!

Найденная Демосфеном возможность отложить решение была встречена Собранием как спасительный выход из тупика. А он тем временем, чтобы удовлетворить послов, предложил, чтобы афиняне взяли Гарпала и его сокровища под охрану до решения вопроса о нём самим Александром. Его предложение было принято почти единогласно. После этого Гипперид отказался от мысли выступить и, выругавшись, опустился на скамью.

   — Не пойму, чего хочет Демосфен, — сказал Эпикур.

   — По-моему, он тянет время, — ответил Менандр, — и, заметь, председатель изо всех сил ему в этом помогает.

Началось решение практических вопросов. Отправили глашатая к Гарпалу, чтобы выяснить размеры сокровищ, которые следовало поднять на Акрополь, в Парфенон, где хранилась казна, затем стали формулировать постановление Собрания для передачи послам.

Глашатай вернулся и сообщил, что ценности, привезённые Гарпалом, составляют около семисот талантов. К этому времени был уже готов и текст постановления. Правда, перед самым голосованием Демосфен предложил небольшое добавление: «Ввиду позднего времени выполнение решения перенести на утро, ночью же Гарпала оставить под охраной в доме Харикла».

   — Вот и всё, — сказал Менандр, — завтра в Афинах не будет ни Гарпала, ни сокровищ, причём послам не останется к чему придраться.

Началось голосование, афиняне дружно подняли руки. Демосфен сошёл на площадку, и тут Гипперид позвал его.

Глашатай объявил о конце Собрания, афиняне поднялись со скамеек. В нескольких местах служители выдавали уходящим положенные драхмы, а в правом углу площадки, окружённые людьми, стояли друг против друга Демосфен и Гипперид.

   — Зачем ты это устроил? — в ярости спрашивал Гипперид, выставив вперёд бороду. — Зачем ты удержал их от восстания? Я понимаю, в тот раз мы были одни. Но теперь, когда вся Эллада кипит, когда сатрапы готовы отпасть, когда малейшего толчка достаточно, чтобы его держава рухнула?!

   — Если бы это было так, — ответил Демосфен, — тогда бы я поддержал тебя или скорее ты меня.

Гипперид не слушал его.

   — Твоё время прошло! — кричал он, — Ты боишься? Тогда сиди дома. Но уйди с дороги, не мешай нам. Да, ты — гений политики, злой гений Афин. Из-за тебя мы упустили момент, единственное, неповторимое стечение обстоятельств! Зачем ты влез, когда всё сошлось и шло куда надо?

   — Я думал, ты хочешь говорить, — пожал плечами Демосфен, — а ты орёшь, как продешевившая торговка. Прощай, я обойдусь без твоих поучений.

— Обходись, — понизив голос, проговорил Гипперид, — но помни, я отомщу!

Наутро, как и предсказал Менандр, Гарпала в доме Харикла не оказалось, он бежал, оставив Гликеру, дочь и почти всех слуг. Часть сокровищ тоже исчезла. Говорили, она пошла на подкуп тех, кто сперва поддерживал Гарпала, а потом помог ему уйти.