Ещё во время памятной прогулки по мокрому лесу вдоль шумного в это время года Кефиса Эпикур решил, что больше не нуждается в учителях. Разочаровавшись в Платоне, он вообще потерял доверие к авторитетам и с юношеской самонадеянностью решил найти истину сам. Но сперва, чтобы не быть невеждой, следовало разобраться в доводах споривших между собой философов.

Предложение Менандра оказалось очень кстати, и на другой день Эпикур пришёл к приятелю за обещанными книгами Аристотеля.

— С чего же нам начать? — глубокомысленно протянул Менандр, которого Эпикур застал за чтением во внутреннем дворике мужской половины дома в тени старого орехового дерева.

   — Дай мне всё, что есть, — предложил Эпикур, — а дальше я разберусь.

   — Всё-всё? — почему-то развеселился Менандр, убежал в дом и тут же вернулся с листком папируса. — Ну, выбирай. Что принести тебе сперва?

Эпикур развернул листок и стал читать: «О справедливости» — 4 книги, «О поэтах» — 3, «О философии» — 3, «О государственном муже» — 2, «О риторике», «Софист», «Пир», «О богатстве», «О душе», «О молитве», «О наслаждении», «О благе» — 3 книги, «О спорных вопросах» — 2, «О противоречиях», «О родах и видах», «О страстях или о гневе», «Этика» — 5 книг, «Первая аналитика» — 8, «Вторая аналитика» — 2...

Несколько оглушённый обилием названий, Эпикур перескочил к концу необъятного списка: «О пифагорейцах», «О животных» — 9 книг, «Анатомия» — 8, «О сложных животных», «О баснословных животных», «О растениях» — 2 книги, «О врачевании» — 2, «Признаки бури», «К астрономии», «К оптике», «К музыке», «К мнемонике», «Поэтика», «Физика в азбучном порядке» — 28 книг, «Демокритовы вопросы» — 2, «О магните», «Пословицы», «Застольные порядки», «Государственные устройства 158 городов»...

   — И всё это он сам? — изумился Эпикур.

   — Что значит сам? Ученики помогают, но он всегда даёт задания, направляет и исправляет. У него самого два главных пристрастия — логика и изучение животных. Ну что ж, я дам тебе сперва «Аналитику» — это теория рассуждений, основы логики. Признаюсь, сам я её не осилил, прочёл только кусочки, которые показал Феофаст. Эти книги у меня собственные. А дальше — посмотрим.

Эпикур согласился и возвратился домой с похожим на ведёрко кожаным футляром, в котором стояли десять свитков «Аналитики».

Книги были сложные. «Прежде всего, — писал Аристотель, — следует сказать, о чём исследование: оно о доказательстве. Далее следует определить, что такое посылка, термин, силлогизм, а также какой силогизм совершенный, а какой — несовершенный; затем, что значит: одно целиком содержится или не содержится в другом — и что значит: что-то сказывается обо всём или не сказывается ни об одном...»

Логика в руках Аристотеля была сродни геометрии. Он обращался с посылками как с отрезками или углами, строя из них разнообразные фигуры-силлогизмы, доказывая, как теоремы, правильность или абсурдность содержащегося в них умозаключения. Эпикуру порой приходилось по многу раз перечитывать непонятные места, дополняя рассуждения отсутствовавшими у Аристотеля примерами, и его упорство достигало цели, хотя и медленно, он продвигался вперёд.

Нередко к Эпикуру заходил Тимократ. Они обсуждали прочитанное и отправлялись на Агору послушать нынешних софистов. В большинстве своём это были логографы — специалисты по составлению судебных речей. Они располагались недалеко от Пёстрой стой, рядом с трапезитами-ростовщиками и менялами. На этом краю площади можно было встретить бродячих проповедников культа Ваала или Акурамазды и учителей, утверждавших вслед за Протогором, что «человек есть мера всех вещей», или перепевавших утверждение Фрасимаха о том, что «справедливость — это выгода сильнейшего».

Но чаще всего здесь разыгрывались блестящие состязания в остроумии, которыми логографы привлекали клиентов. Несколько человек промышляли тем, что брались за пару оболов доказать желающему что угодно. Среди этих упражнений в крючкотворстве преобладали обычные парадоксы типа «рогатый», когда слушателя спрашивали, есть ли у него то, чего он не потерял, и стоило ему согласиться, следовал приговор: «Рогов ты не терял, следовательно, они у тебя есть!» Эпикур, вооружённый Аристотелем, к восторгу Тимократа, без труда находил в таких рассуждениях логические ошибки. Но встречались и замысловатые многоэтажные словесные сооружения, в которых было непросто найти слабое место.

Однажды Тимократ втравил Эпикура в один из таких шутливых диспутов, устроенный богатым иностранцем. Эпикур вышел победителем и получил небольшую награду. Через несколько дней эти деньги пригодились: там же, на Агоре, друзья в складчину купили холщовую сумку с четырьмя свитками. Это было книги «физиков» Эмпедокла и Анаксагора. Тимократ настоял, чтобы они хранились у Эпикура. Вообще Тимократ был для Эпикура загадкой. Он ни разу не пригласил друга к себе, иногда без предупреждений на несколько дней исчезал, а потом как ни в чём не бывало появлялся с таким видом, будто они расстались вчера вечером. Менандр говорил, что он и у Феофраста, который в Ликее занимался с молодёжью, бывает нечасто. Эпикур ценил в Тимократе любопытство и пристрастие к спорам, с удовольствием виделся с ним, но не делал попыток теснее сблизиться.

Преодолев «Аналитику», Эпикур принялся за другие книги философа, которые приносил ему из Ликея Менандр. В отличие от Платона, Аристотель писал сухо, избегал украшений. Как и Платон, он восхвалял Сократа за стремление находить суть вещей, но упрекал мудреца за пренебрежение изучением природы, уход от «физики» к «этике». Сам считал сферой исследования всё сущее. Каждое явление, каждую область знания он разделял на части, классифицировал, давал определения, сравнивал, анализировал всё, что поддавалось анализу, с помощью общих правил.

Интересной, хотя и малоправдоподобной показалась Эпикуру теория философа о естественных и принудительных движениях. Аристотель утверждал, что из четырёх элементов материи, выделенных Эмпедоклом, земля и вода всегда стремятся к центру Мира, а воздух и огонь — от центра. Из этого следовало, что Земля получила форму шара и оказалась в центре Вселенной не по чьему-то художественному замыслу, а просто потому, что каждая её частичка стремилась достичь этого центра. Правда, такое предположение приводило к парадоксальному выводу, что где-то в далёких частях Земли могут жить «антиподы» — люди, ходящие кверху ногами по отношению к нам.

Картина мира философа была близка к платоновской. Он принял схему движения светил, предложенную Евдоксом и недавно немного улучшенную Каллиппом. Но чисто математическую гипотезу великого геометра он превратил в физическую. Вложенные друг в друга небесные сферы состояли, как он учил, из особой материи — эфира. Вращение было изначально присуще только внешней сфере, несущей звезды. Отсюда, от «первого двигателя», оно последовательно передавалось остальным. Поэтому Аристотель ввёл между сферами Евдокса дополнительные передаточные сферы, и общее их число доросло у него до пятидесяти пяти.

За каждой из сфер, по Аристотелю, стояла некая божественная сущность. Над ними в свою очередь покоился Верховный разум, делом которого было мышление, причём предметом его мышления могла быть только мысль; высший разум мыслил самого себя. В отличие от Платона, Аристотель учил, что мир (во всяком случае, его надлунная часть) незыблем и существовал всегда.

Эпикуру давно хотелось послушать Аристотеля, но он, несмотря на уговоры Менандра, не желал переступать порога платного училища. Да и что толку — Менандр обещал показать ему, как мудрец прогуливается со старшими учениками по крытой галерее — перипатосу, от которой последователи философа получили прозвище. Эпикур терпеливо ждал дня, когда Аристотель устроит очередную публичную беседу. Эти беседы, которые время от времени проводил философ, были бесплатными, предназначались для всех желающих и являлись как бы данью уважения городу.

Наконец стало известно время такой беседы. На этот раз Аристотель собирался поговорить о морали. В назначенный день Эпикур, как было договорено, встретился с Тимократом у расположенного недалеко от Ликея гимнасия, где должен был выступать воспитатель Александра. Там же оказался Менандр. Они пришли задолго до начала, служители ещё только расставляли скамьи на утрамбованном песчаном полу гимнастического зала, свободного в конце дня от спортивных занятий.

Друзья погуляли под деревьями, окружавшими здание, и заняли удобные места. Постепенно народ прибывал, набралось человек полтораста, пришедших послушать философа или просто поглазеть на знаменитость.

Вскоре в дверях, в окружении ближайших учеников, появился Аристотель. Он вошёл энергичный, прямой, суровый. Эпикур с жадностью разглядывал лицо великого мыслителя. Резкий рот, подковообразная борода, делавшая широким и без того широкое лицо, зачёсанные на лоб густые поседевшие волосы и под нахмуренными бровями яростные глаза. Его походка была уверенной и лёгкой, походкой неутомимого охотника, облазившего в погоне за неведомыми животными немало лесов и долин. Эпикур скосил глаза на Тимократа и понял, с кого тот скопировал свою причёску.

Менандр назвал Эпикуру вошедших с Аристотелем учеников. Старший из них, крупный, большеголовый, оказался Феофрастом, второй, щегольски одетый длинноволосый красавец — Деметрием из Фалера, а третий, почти юноша — Стратоном, земляком Тимократа. Ученики сели на боковую скамью у входа, достали таблички и приготовились записывать. Философ вышел на середину оставленного для него пространства, произнёс приветствие и, едва в зале наступила тишина, начал беседу.

Эпикур смотрел на него, не веря, что этот невысокий быстрый человек и есть тот самый мудрец, воздвигший грандиозное здание мысли, которое вместило всё сущее. Но стоило Аристотелю заговорить, Эпикур почувствовал скрывавшуюся в нём силу. Философ говорил твёрдо, значительно, с подчёркнутой беспристрастностью. Было видно, что он временами перебивает себя, боясь удалиться от темы, и если бы задумал рассказать обо всём достойном внимания, то на это не хватило бы человеческой жизни.

Тему беседы он объявил как разговор о природе нравственности и добродетели.

— Всякое искусство, учение, поступок или сознательный выбор, — начал он, — стремится к какому-либо благу. Поэтому удачно определяли благо как то, к чему все стремятся. В целях, однако, обнаруживается различие, потому что одни цели — это деятельности, а другие — определённые их результаты. Результаты, естественно, ценнее самих действий.

Так как действий, искусств и наук много, много и целей. У врачевания — это здоровье, у судостроения — корабль, у военачалия — победа, у хозяйствования — богатство. Ряд этих действий и искусств может подчиняться одному какому-нибудь умению, подобно тому как искусство делать уздечки подчинено искусству править лошадьми, а само оно, как всякое действие в военном деле, подчинено искусству военачалия.

Если же у того, что мы делаем, существует некая цель, желанная сама по себе, а остальные желанны ради неё, то ясно, что цель эта есть собственно благо.

Познание его имеет огромное влияние на образ жизни. И если так, надо попытаться хотя бы в общих чертах представить себе, что это такое и к какой из наук или умений имеет отношение. Надо, видимо, признать, что оно, высшее благо, относится к важнейшей науке, которая, главным образом, управляет, то есть к науке о государстве, или политике. Ведь наука о государстве пользуется остальными науками как средствами и, кроме того, законодательно определяет, какие поступки следует совершать, а от каких воздерживаться. Таким образом, её цель, видимо, включает цели других наук, а следовательно, эта цель и будет высшим благом.

Даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным представляется всё же благо государства, достижение его и сохранение. Желанно, разумеется, и благо одного человека, но прекраснее и божественнее благо народа и государства.

Что же есть высшее из благ, осуществляемых в поступках? Относительно его названия сходятся, пожалуй, почти все, причём как большинство, так и люди утончённые называют высшим благом счастье. Но в вопросе о том, что есть счастье, возникает расхождение, и большинство даёт ему иное определение, чем мудрецы.

В самом деле, для одних счастье — это нечто наглядное и очевидное, скажем, удовольствие, богатство или почёт — у разных людей разное. А часто даже для одного человека счастье — то одно, то другое: ведь, заболев, видят счастье в здоровье, впав в нужду — в богатстве.

Некоторые думали, что помимо этих многочисленных благ есть и нечто другое — благо само по себе. («Это он о Платоне», — понял Эпикур).

Следует задаться вопросом, в каком смысле говорят о благе, хотя именно такое рассмотрение вызывает неловкость, потому что эту идею ввёл близкий мне человек. И всё-таки лучше — во всяком случае это мой долг — ради спасения истины отказаться даже от дорогого и близкого, особенно если мы философы. Ведь хотя и то и другое дорого, долг благочестия — истину ставить выше!

И Аристотель подверг уничтожающей критике платоновскую идею абсолютного блага, а заодно и вообще мысль о существовании особого мира первообразов. Нападения шли с разных сторон, и едва противник, сокрушённый очередной атакой, падал, философ тут же воскрешал его, чтобы снова убить уже другим оружием. Только немногие, в том числе Эпикур, могли уследить за тонкостями доказательств, но было похоже, что почти всех оратор заставил поверить в свою правоту.

Переведя дыхание после полемики с учителем, Аристотель продолжал:

   — Вернёмся теперь к благу: чем оно могло бы быть? Мы назвали его счастьем, но непременно нужно определить ещё и его суть. Может быть, это получится, если принять во внимание назначение человека.

В самом деле, жизнь представляется чем-то общим как для человека, так и для растений, а то, что мы ищем, присуще только человеку. Значит, нужно исключить из рассмотрения жизнь с точки зрения питания и роста.

Таким образом, назначение человека — деятельность души, согласованная с суждением. Если это так, то человеческое благо представляет собою деятельность души сообразно добродетели.

Таким образом, добродетельный будет обладать счастьем в течение всей жизни, поскольку в поступках будет сообразовываться с добродетелью, а превратности судьбы переносить пристойно во всех отношениях как человек «безупречно квадратный»...

   — Квадратный? — шёпотом переспросил Тимократ Эпикура.

   — Это из песни Симонида: «Трудно стать человеком поистине добрым», — шепнул тот.

Тимократ кивнул, а Аристотель тем временем продолжал рассуждать о добродетели.

   — Добродетель, — говорил он, прохаживаясь перед слушателями, — это способность поступать наилучшим образом во всём, что касается удовольствий и страданий. Ведь три вещи мы избираем и трёх избегаем: первые три — это прекрасное, полезное и доставляющее удовольствие, а противоположные им — это постыдное, вредное и причиняющее страдание. Во всём этом добродетельный поступает правильно, а порочный оступается, причём обычно из-за удовольствий, потому что они — общее достояние всех живых существ...

Аристотель рассуждал об устройстве души, которую разделял на три части: первую — обладающую суждением, вторую — подвластную влечениям, но послушную первой, и третью — «растительную», связанную с ростом и питанием, не подчинённую разуму. Потом он обратился к сути отдельных добродетелей, которые определил как середину между недостатком и избытком какого-то свойства. Мужество, к примеру, он считал серединой между трусостью и смелостью безрассудства, щедрость — знанием меры между скупостью и мотовством. Закончил он призывом к государственным людям изучать этику, поскольку их дело — забота о душах граждан.

Слушатели проводили философа аплодисментами. Друзья вместе с другими покинули гимнасий, и Менандр предложил немного погулять. Они направились на север по пустынной в этот час Ахарнской дороге. Был свежий и светлый весенний вечер, кое-где в сырых низинах состязались хоры лягушек, звенели первые комары.

   — Ну, как тебе Аристотель? — обернулся к Эпикуру Менандр.

   — Я не ожидал, что в нём столько желчи.

   — Считаешь, Симонид не назвал бы его «совершенно квадратным»? — спросил Тимократ.

   — Современный Симонид, — предположил Менандр, — взял бы в идеалы более модную фигуру, скажем, сферу или в крайнем случае круг.

   — К Аристотелю, — заметил Эпикур, — квадрат больше подходит. О него можно уколоться с любой стороны.

   — В таком случае наш Менандр должен считаться равносторонне-треугольным, — сказал Тимократ. — Он острее.

   — Согласен, — засмеялся Менандр. — А как вам сама речь?

   — Оратор он никакой, — поморщился Тимократ, — Е го лучше читать, там хоть можно пропускать особенно нудные рассуждения.

   — А мне понравилось, — отозвался Эпикур. — Когда его слушаешь, ощущаешь, сколько недосказано. Как будто смотришь на море — видишь волны, но понимаешь, что под ними — бездна.

Менандр улыбнулся:

   — Наверно, послушав Платона, ты сравнил бы его речь с облаками, за которыми солнце?

   — А речи Диогена — с зелёной травкой, скрывающей хорошее болото! — добавил Тимократ.

   — Ну, это скорее можно сказать о Стратокле, — возразил Эпикур.

   — Кстати, как ты думаешь, — спросил Тимократ, — почему Аристотель исключил из людских благ удовольствия только за то, что они есть и у животных?

   — Мне кажется, — ответил Эпикур, — что он здесь заботится не о благе человека, а о благе общества. Помнишь, у него в «Политике» — «человек — существо общественное». Без общества человек существовать не может. Значит, общественное благо — выше.

   — Туг возникает вопрос, кто для кого, — человек для общества или общество для человека? — сказал Тимократ.

   — Может быть, так, — предположил Менандр, — пока жизнь спокойная, — на первом месте удовольствия, а уж если опасность, тогда — шутки в сторону!

Солнце слева зашло за холмы, стало темнеть, друзья повернули назад к городу, над которым горела почти достигшая зрелости луна. Они болтали о пустяках, подтрунивали друг над другом.

   — Хорошо, что мы вместе, — сказал Менандр. — А то, друзья-философы, вы совсем забросили меня. По-моему, за эту декаду мы встречаемся впервые. Кстати, Эпикур, как пополняется твоя коллекция? Моя — плохо. Все взбудоражены, думают только о том, чтобы достать побольше денег и понадёжнее их спрятать.

   — Моя — тоже неважно, — ответил Эпикур. — Вот заполучил Аристотеля.

   — А себя?

   — И да и нет. Скорее даже нет. Я понял, что цель моей жизни — искать. Но что искать, никак не найду.

   — А я тем более, — вставил Тимократ. — Жду, пока мой почтенный учитель станет собственным экспонатом. Но стараюсь не отставать. Скоро месяц не говорю неправды.

   — То-то ты стал такой молчаливый! — обрадовался Менандр. — Но всё равно, не надейся попасть в его коллекцию. Если вы с ним найдёте, что ищете, он сделает экспонатом себя, а тебя — дубликатом.

   — Да, — вздохнул Эпикур, — чем больше читаю, тем труднее. Вот Платон ради очищения души вообще отметает удовольствия, а гедонисты, похоже, ни о чём, кроме них, не думают. Диоген обходится и без удовольствий, и без очищения души, а Аристотель ищет золотую середину. И все твердят, что такова природа человека. Так кто же прав?

   — Может быть, все? — сказал Менандр. — Люди разные. Одному одно, другому другое.

Эпикур не согласился:

   — Нет, мне кажется, настоящее счастье для всех людей одно. Но чтобы найти его, нужно сперва понять, что есть мир и что есть в мире человек. Нужно вернуться к физике и опереться на неё.

   — А по мне, — сознался Менандр, — можно обойтись и без физики. Ну скажите, милые мои философы, зачем нам, смертным, знать, из чего сделан мир и что будет с ним, когда нас на нём не будет? Я думаю, главное — хорошо прожить время, отпущенное судьбой.