Страна менялась стремительно. Раньше за подпольные концерты и глумливые намеки в адрес властей могли посадить в тюрьму. А теперь за это же самое показывали по телевизору и считали героем.

Например, давний приятель Цоя джазовый музыкант Сергей Курехин еще до падения СССР, в январе 1991 года, принял как-то участие в большой телепередаче, во время которой с умным видом доказывал ведущему, что Ленин – это гриб.

Такого никто не ждал. Зрители растерялись. Как это – гриб?.. Ленин же млекопитающий…

После того шоу Курехин стал любимцем телевизионщиков. И отечественных, и иностранных. Бывало, что интервью он давал по несколько штук в день.

Ведущий спрашивал:

– Верите ли вы во внеземные цивилизации?

Курехин отвечал:

– Человечество не там ищет. Я считаю, что сюрпризов стоит ждать не из космоса, а из земного ядра. Возможно, там и существует цивилизация. Поэтому весь мой оркестр копает.

– Почему ваше выступление происходило на фоне портрета Брежнева?

– Видите ли, у нас была заветная мечта, чтобы Леонид Ильич стал членом «Поп-механики» и выступал с нами. Но увы, ему не повезло. Он умер еще на стадии обсуждения проекта с импресарио…

Ведущий терял нить:

– Вы постоянно надо всем иронизируете. Это принципиальная позиция?

– На самом деле я очень серьезен. Я самый серьезный артист в советской культуре. Возможно, самый серьезный человек в целом мире. После Ленина.

– Но вы уже определились со своим местом в культуре?

– Конечно. Я нашел это место. Оно в пятнадцати метрах левее Кремля и немного выше.

Свои «Поп-механики» он проводил теперь регулярно. Но особенно не расходился: так, по минимуму, – ожившая статуя, ирландцы с волынками, поющая лошадь, струнная секция Лондонского королевского симфонического оркестра, сорок одновременно воющих оперных див, африканские ударники с тамтамами, китайские кунфуисты, ну и в заключение показ мод под органную музыку.

Цой тоже принимал участие в курехинском шоу. А вот выступать на мероприятиях Рок-клуба, наоборот, категорически отказывался. Все связанное с русским роком приобретало в том году какой-то неприятный привкус. На сцену толпой валили странные типы, о которых еще несколько лет назад никто и слыхом не слыхивал. В помещении на Рубинштейна спали бездомные провинциалы, приехавшие в Ленинград на концерт, да так тут и оставшиеся. Рок-музыка, которая еще несколько лет назад была изысканным удовольствием для нескольких сотен ценителей, вдруг превратилось в массовое и оттого ужасно вульгарное движение. Дошло до того, что Рок-клуб почтили вниманием только-только появившиеся в городе бандиты. Один раз прямо перед концертом они устроили на улице перестрелку и, чтобы не схватить пулю, меломанам пришлось падать на грязный асфальт.

Зато у Курехина по-прежнему собирались приятные люди, можно было выпить вина, покопаться в пластинках, поболтать с каким-нибудь занятным иностранцем. Например, в одной из «Поп-механик» участвовал немец, которого звали DJ Westbam. Курехин познакомился с ним где-то в Прибалтике несколько лет тому назад – познакомился, пригласил в Ленинград, позвал участвовать в своем шоу, и тот согласился. Он ходил по городу в невиданных зеленых штанах и проповедовал дикие идеи.

Именно Westbam сыграл в Ленинграде самый первый диджейский сет. В те годы о такой штуке, как музыка техно, не слыхивали даже самые подкованные знатоки: она и в Европе-то появилась всего за пару лет до этого, но вот на выступлениях Курехина гремела уже вовсю, и участники группы «Кино» внимательно прислушивались к звукам, которые их новый немецкий приятель извлекает из своей аппаратуры.

Последний раз Цой с товарищами участвовали в рок-клубовском концерте весной 1987 года. В следующем году ими был записан альбом «Группа крови», и «Кино» перешло в статус легенды. Той весной этот альбом звучал из каждого отрытого окна. Воздух пах асфальтом и сиренью, и отовсюду доносились голос Цоя, барабаны Гурьянова, гитара Каспаряна…

Это был не просто успех. Это был самый громадный успех русского рок-н-ролла за всю его историю. Слишком многое совпало в том году: в стране бушевала революция, и ее Марсельезой стал альбом «Группа крови». Это был триумф, и никто в том году не хотел понимать, что победа-то – пиррова.